Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

видны были тёмные полосы свежих атрофических рубцов, стрий, в простонародии — берёзки растяжек. Так и кожу сжечь недолго. Хотя, тут не о коже надо бы думать, конечно, а о том, как точнее определить у загруженного пациента, где именно у него болит. Но симптомы локального напряжения никто, конечно, не отменял, как и рефлекторные мышечные сокращения. После кесарева, проделанного, судя по шву, филигранно, началось воспаление. Дело оставалось за малым — убрать источник. И не дать Лиде умереть во второй раз.

— Готовим тёплый физраствор, много. Начинаем вводить глюкозную смесь. Иду на релапаротомию. Работаем!

Не знаю, удалось ли справиться с голосом, нет ли — это меня волновало в последнюю очередь. В первую — то, чтобы Колин сын не остался без матери.

Брюшную полость вскрыл широким срединным разрезом. Зажимы вставали на сосуды мгновенно, не давая Лиде потерять ни капли лишней крови. Эти незнакомые мне мужчина и женщина свою работу знали и делали её великолепно. Так, вот и причина воспаления: несостоятельный шов на матке. Хороший, двухрядный, но всё равно как-то разошёлся почти на полтора сантиметра, и через этот дефект в брюшину поступало инфицированное содержимое. А Лиде невероятно повезло, как и малышу — осколок не задел крупных сосудов. Иначе шансов бы не было. Я обработал полость матки, наложил новый шов, тоже двухрядный. Да, оставался риск ишемии, но со здешним шёлком ничего другого придумать было невозможно. Стоп! Это ещё что?

Я дёрнул головой, и лампа приблизилась к ране. Да, это не наши новые рефлекторы, которые давали света больше, почти как нормальные бестеневые лампы будущего. Но разглядеть удалось: небольшое повреждение подвздошной кишки, сквозь которую осколок прошёл навылет. Но участок был ушит «на живую» и теперь некротизировался. Да, плохо быть глухим — наверняка пожилой хирург рассказал бы мне это по ходу операции, а не указывал пинцетом, куда следовало присмотреться повнимательнее. Но тут уж ничего не попишешь. Хорошо, что вообще жив остался. Хорошо, что все живы остались. И надо сделать так, чтобы хотя бы в этом смысле ничего не поменялось. И наплевать, что за высокими окнами ноябрь сорок первого. Как там говорят у нас, в «четырёхсотом»? «У Николина не умирают»?

Перед глазами возникла бумажка: пульс 90, а/д 90/60, стрелочка вниз. Так, пора заканчивать. Участок кишечника ушил однорядным инвертирующим, не обращая внимания на то, как поднялись к самым шапочкам брови врачей, пара седых и пара чёрных. Эти двое работали так слаженно, будто провели вместе не одну тысячу операций. До тех пор, пока к ним за стол чекисты не приставили дурачка в полосатой пижаме под халатом, который работал странно, непривычно, непонятно. Но с молниеносностью военного хирурга, и с такой же эффективностью.

— Ушиваем, здесь ставим дренаж, — вроде бы, нормально сказал, не дрогнули иглодержатели у них. Хотя с их-то опытом…

Пока женщина закладывала резиновую трубку, сполоснул руки и подошёл к столику со шприцами и заветным пузырьком.

— Хлорид натрия ноль-девять или дистиллированная вода, стерильные, — сказал в пространство, не зная, кому именно адресовать запрос.

Санитарка постарше показала ампулу. Я кивнул. Она надпилила носик, сломала осторожно и набрала в шприц.

Так, по порядку. Судя по маркировке и количеству единиц действия в препарате, весь объём мне не нужен, хватит и трети.

На коричневой бумаге, в которой, видимо, принесли из автоклава инструменты, разделил шпателем порошок на три условно равных кучки. Да, плюс-минус два-три лаптя, но у меня за спиной лежала прооперированная Лида. Разрез, сделанный моей рукой на её животе становился меньше с каждым швом. Но гарантии того, что это поможет, без антибиотика не было никакой. Да, мы привычно распылили стрептоцид, да, до этого промыли тёплым физраствором. Но этого совершенно точно было недостаточно. Значит, надо было работать дальше.

Порошок оказался белым, чуть отдавая в желтизну. Значит, степень очистки высокая — первый, полученный Ермольевой, был почти не очищенным и часто давал резкий скачок температуры, который почти наверняка добил бы Лиду. Я развёл треть препарата. И попросил жестом ещё две ампулы. В новый шприц, самый маленький из имевшихся, набрал всего одну десятую миллилитра, разведённого в дозировке «один к ста», и ввёл внутрикожно. Реакции за отведённое время не последовало. О том, что я стал бы делать, начнись у неё анафилактический шок, старался не думать.

Весу в Лиде было от силы килограммов пятьдесят. Перитонит и потенциальный септический шок в анамнезе. Значит, первую дозу нужно сделать ударной, дальше поддерживать дробно. Как раз должно хватить. Один кубик ввёл в трубку дренажа для орошения полости, оценив попутно, как быстро и красиво работала эта пара врачей старой школы.

— Большое спасибо, коллеги! Мы закончили, — привычно, но по-прежнему стараясь контролировать голос, сказал я.

И отошёл от стола, на котором жила и дышала Лида Чарная. Жена моего друга Коли. У которого чудесным образом появился шанс перестать быть вдовцом.

Глава 7

Все лучшее — детям!

«Вы сможете осмотреть новорожденного, коллега?» — прочитал я на бумажке. Почерк был быстрым, угловатым, и на краю осталось пятно крови. Видимо, женщина писала, ещё не успев вымыть рук. Значит, и с малышом тоже не всё ладно. Даже очень.

Я кивнул, выпрямляясь и отодвигая схему лечения новым в этом времени антибиотиком, пока не изученным и не апробированным. Там уже была указана доза, введённая внутриоперационно, составлен план на второй-третий дни, и на период с четвёртого по седьмой, с поэтапным снижением дозировки. Шагнув вслед за выжидающе смотревшей на меня врачом, заметил, как над записями склонился пожилой, поглядывая временами на шприцы и флакон. Из которых не пойми кто, буквально вброшенный в его операционную майором госбезопасности, ввёл прооперированной им женщине не пойми чего.

Он лежал в отдельной палате. Для переполненного корпуса, бо́льшая часть которого тоже была занята ранеными, доставляемыми с фронта, это было неожиданно. Но говорило о том, что ребёнок очень слаб, и его нахождение в общей палате с другими малышами смертельно опасно и для него, и, возможно, для них.

Я подходил осторожно, понимая, что не акушер и не неонатолог, и что весь мой опыт общения и работы с новорожденными сводился к «базовому минимуму» — принять роды, оценить состояние и жизнеспособность плода, возможно, провести реанимационные мероприятия. Дети не были моим профилем. Тем более такие…

Осмотр, сперва визуальный, не радовал совершенно. Да откровенно пугал, чего уж себе-то врать? Сухие и горячие кожные покровы с характерным «мраморным» рисунком и