Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

Начштаба прикрыл глаза, давая понять, что нужный реверанс понял, принял и оценил. И что, возможно, тоже где-нибудь это отметит.

— Практика показала, что организация компактного расселения персонала «четырёхсотого» в непосредственной близости от места работы была верным решением, — продолжал Березин как по-писаному. — Контроль и надзор за личным составом обеспечены, ведутся тщательно. Повторить то же самое и со школой хирургов считаю вполне обоснованным.

— Недостаточно тщательно, Андрей Ильич, — нахмурился генерал-лейтенант.

Логинова, Вальца и Матросова пропустили в кабинет чуть позже, и за то время, пока их не было, он успел ознакомиться с ситуацией и наработками чекистов по недавней бомбардировке. Привёз и сведения от войсковой разведки, которые майоров госбезопасности с одной стороны порадовали, подтвердив их собственные выводы, а с другой насторожили.

— До планового завершения операции остаётся четыре дня, Павел Иванович, — не моргнув, ответил Березин. — Фигуранты выявлены и находятся под наблюдением. Здесь очень помогает агентурная работа коллег из милиции.

Матросов, как и Логинов чуть раньше, коротко кивнул. Бодин снова устало потёр красные, глубоко запавшие глаза. Он был больше военным, чем политическим или государственным деятелем, но необходимость этих обязательных пантомим тоже прекрасно понимал. Тут и возможность поддержать товарищей из смежных ведомств… и разделить с ними ответственность, случись что не так.

— Хорошо. Операцию вести по доложенному ранее плану, — кивнул он. — С жилыми домами ускориться. Возможно?

— Возможно, — подтвердил Березин. Знавший, что готово всё будет даже раньше плана.

— Отлично, товарищи. Ещё вопросы? — начштаба глянул на часы. Летать он не любил, но приходилось в последнее время часто. Протяжённость фронта составляла около семи сотен километров.

— Прошу кратко рассмотреть докладную о возможной реорганизации работы «четырёхсотого» госпиталя в связи с ожидаемым кратным увеличением персонала, — сказал неуёмный Дед, когда все остальные уже чуть выдохнули. И протянул Бодину папку.

— Хм… — тот вчитался. Вдумчиво вчитался, глубоко, не обращая внимания на шевеление и переглядки над столом. — Кто автор докладной?

— Военврач второго ранга Николин, — отрапортовал Березин.

— Второго ранга… А мыслит, как минимум на уровне бригврача, — задумчиво проговорил начштаба, продолжая читать. — Да хорошего такого бригврача…

По лицу товарища Деда никто ни за что не прочитал бы ни единой эмоции. В особенности, похожей на «ну а я что говорил?».

— А потянет? — Павел Иванович поднял-таки взгляд от бумаг. Которые закрыл в папке, оставив её под ладонью.

— До сих пор не подводил, — уверенно кивнул Андрей Ильич. И добавил, будто в ответ на молчаливый вопросительный взгляд, словно нехотя:

— Я лично за него ручаюсь.

Начштаба кивнул удовлетворённо. Как говорил член Военного совета фронта, секретарь ЦК КП(б) Украины, товарищ Хрущёв, «наши цели ясны, задачи определены». В данном случае определены были ещё и те, кто нёс личную ответственность за выполнение поставленных задач и достижение целей. И он, Павел Иванович, этому человеку верил. С того самого боя с басмачами, откуда его, раненого, на плечах вынес комиссар батальона Березин. Раненый дважды.

Я попал в «четырёхсотый» только на третий день, когда стало ясно, что успешно прошла и операция Лиде, и сработало лечение малышу. Температура у него спала и не поднималась, вернулась перистальтика, начал отходить меконий. Малыш был в ясном сознании, восстановился сосательный рефлекс, можно было переходить на кормление из бутылочки или из чего тут кормили грудных? Но с ним неотлучно были медсёстры, регулярно заходила и врач, которую, как я теперь знал, звали Татьяной Клавдиевной, поэтому с советами я больше не лез. Хватило и того, что извёл не то три, не то четыре тетради на пояснения уже сделанного. Одни только результаты фототерапии синей лампой чего стоили. После описания принципа фотохимической реакции, в результате которой молекула непрямого билирубина меняет конфигурацию и становится водорастворимой, она стала смотреть на меня с заметной опаской. А я запоздало подумал о том, что никакого представления не имел, когда именно была открыта фотоизомеризация — до войны, или тоже сильно после? Общались мы по-прежнему исключительно письменно, по-старинке, но её это, кажется, вполне устраивало. И от голоса моего никто, начиная с младенцев, не вздрагивал, и ответственным товарищам было, что предъявить. Моей рукой написанное. Мне тоже было удобнее так. И с мастерами, которые нашли меня позавчера здесь, в областной, доставленные Васей Васиным, тоже общались, как глухонемые, хотя стариков мой вид чиркавшего на листках явно расстроил чуть не до слёз. Меня же сильно, аж до боли огорчила записка от Березина, которую показал, но не стал отдавать в руки Вася.

«Про Лиду и ребёнка пока никому ни слова» — значилось там.

Старики наперебой что-то говорили и размахивали руками. Минуты полторы, пока не поняли, что я и в самом деле ничего не слышу. И успокоились, но как-то уж больно траурно.

Полицентрический протез вышел отличным. Я осмотрел каждую деталь, заглянув везде, куда можно было, оценил работу замкового механизма под нагрузкой, примотав протез прямо к собственной ноге, согнутой в колене. Вид у меня в этом «поясе для чулок» и с тремя ногами вместо привычных двух явно был крайне оригинальным, но персонал больницы во дворике не задерживался. Пара бойцов в форме НКВД как-то не располагала к этому, видимо. Мне было всё равно — я был крайне доволен тем, как работала механическая «нога».

«Чего сам-то не обул?» — написал я в блокноте, который вместе с карандашом всучил Васин, и протянул Пантелеичу.

Тот сощурился, отодивнув лист на всю длину руки, отобрал карандаш и написал ниже:

«Там пареньку одному подошёл по размеру. Ему отдал. Мне опосля».

«По работе цеха вопросов нет? Жалоб? Пожеланий?» — это я передал плотнику.

Кондратий Степанович изучил, пожевал губами, подняв глаза к низкому ноябрьскому небу. И дёрнулся, когда заглянувший ему через плечо Пантелеич толкнул его локтем.

«Нету пожеланиев всё чинно» — появилась на листе кривая строчка.

Это радовало, хоть и было предсказуемым. Деды́ выглядели уставшими, но довольными.

«Ещё одна задумка есть, отцы. Вернее, две. Сейчас нарисую и объясню» — я оторвал листок с написанным и уселся на скамейку рисовать.

Объяснить двум деда́м, для чего и как именно приделать к креслу велосипедные колёса, оказалось задачкой нетривиальной. Показать, тем более с моими, деликатно говоря, «базовыми» навыками в рисовании и черчении, как присобачить к