Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

— Какого именно? — уточнил я, придавая глазам привычную форму, а лицу — рабочее выражение.

— Не сообщать! — рявкнул тот.

— В том приказе не были указаны сроки его исполнения, — разозлился я. — Там ни подписи не было, ни даже слова «Приказ»!

— От ряда ведомств любая письменная рекомендация имеет силу приказа! Бессрочного, до особого распоряжения по отмене! — не унимался Березин.

А я пытался понять, с какого пса он со мной закусился? Позавчера мне показали записку, запрещавшую говорить о том, что Лида с сыном живы. Это было вполне логичным, если думать без эмоций, рационально. Новый, не апробированный препарат, условные дозировки, вполне вероятно, что тестовая партия. Они оба могли умереть, окажись советский пенициллин ядом вместо лекарства. Но два следующих дня показали, что у микробиологов, химиков и лаборантов всё получилось, что это точно был не яд. Я видел это по клинической картине, а потом и в результатах анализов, что принёс тот пожилой доктор, муж Татьяны Клавдиевны, Владимир Фёдорович. Оказалось, у них в областной была неплохая лаборатория, и общий анализ крови, пусть медленно и без ряда привычных мне значений, там сделали. Хотя, это по критериям конца двадцатого века она была неплохой, а на осень сорок первого — пожалуй, в числе лучших по Союзу. А я-то, дурак, ещё морду кривил, читая рукописные результаты, не думая о том, как именно их тут получали и считали… Тут вообще очень многое по-другому получали и считали, не так, как в моём времени. Внимательно, вручную, сверяясь с таблицами и книгами, а не спрашивая у китайских синих китов. И за достоверность всегда отвечал кто-то лично. «У каждой ошибки есть имя, фамилия и должность». Я раньше был уверен, что фраза эта принадлежала Сталину или Берии с Ежовым, но потом вычитал где-то, что автором её был нарком путей сообщений товарищ Каганович, и касалась она изначально аварий на транспорте. Здесь, сейчас, в сорок первом, иначе и быть не могло. В воюющей стране нарушения порядка и дисциплины были преступлением и наказывались по законам военного времени. Это было жёстко, но рационально. И люди, бравшие на себя ответственность, отвечали за каждое слово, каждое действие и бездействие, своё и своих подчинённых. Или поднадзорных, вроде меня. И только сейчас до меня дошло, какой бедой я обернулся для Андрея Ильича Березина, со своими привычками сперва делать, а потом думать.

— Виноват, товарищ майор госбезопасности, — вряд ли Оксана ожидала от меня именно этих слов. Её глаза аж на лоб полезли. Коля же в беседе и оценке ситуации участия не принимал. Его мало что беспокоило, и оценивать было пока нечем — слишком много новостей и эмоций сразу.

— Понял, что ли? — хмуро буркнул Дед, успокаиваясь, но с заметным трудом и усилием.

— Понял. Переоценил силы. Рано поверил в эффективность препарата, испытаний-то ещё нет, — кивнул я.

— Есть. Уже есть. И два из них ты сам и провёл, — вздохнув пару раз и потерев сухими ладонями лицо, отозвался он. — А вот о том, что результаты могли быть совсем другими, мог и обязан был подумать!

— Всё так. Но я же не мог ему не сообщить! — кивнул я на Чарного, сидевшего с совершенно потерянным видом.

— Мог! — рявкнул вдруг Березин так, что Оксана вздрогнула. — Думаешь, легко бы ему было их второй раз хоронить⁈ Переживать это снова⁈ Благовест нашёлся, твою-то мать!

Я молчал. Понимая, что Дед был полностью прав.

— Она растерялась, когда из дому выскочила. В суматохе мужа потеряла — все бегут, взрывы, пожары, крик… — он смотрел в одну точку перед собой, видя точно не вытоптанную и укатанную полуторками площадку перед госпиталем. И я, кажется, начинал видеть то же, что и он сам.

— Сержант в Дом Культуры прибежал, думал, она там уже. Пока все углы подвала обшарил, пока наверх выбрался против толпы, обезумевшей от ужаса, прошло время, — Березин говорил медленно, тяжко. Коля дёрнулся и вздохнул судорожно, со всхлипом, закрыв глаза. — Выскочил под бомбёжку, расталкивая граждан. И добежал до той воронки…

Окся прижала ладони к белым щекам. Пальцы её дрожали, подбородок прыгал.

— Час назад только выяснили. По коронкам опознал зубной техник. Самойлова Анна Ивановна, двадцатого года рождения. Жена начцеха с завода «Ревтруд», — ему явно тяжело было говорить. Даже ему. — Беременная. Была… Мои когда сержанта от воронки той отогнали, ничего умнее не придумали, чтоб лещей навешать и велеть тебя искать срочно. На одних рефлексах и побежал…

Да, эти люди умели переключать фокус внимания. И как-то интуитивно, наверное, поняли, чем можно и нужно было вернуть Колю в сознание, хотя бы условно, пусть даже и вручную. Выполнение приказов — сильный мотиватор, вот уж не думал, что в таких условиях сработает. Но как-то сработало. Он прибежал и помог мне тогда, и понять, в какую операционную нести Оксану, и дальше. А вспомнить об увиденном ужасе себе позволил только тогда, когда я закончил оперировать. Вот это выдержка у человека…

— Они собрали фрагменты. Все. И её, и ребёнка. Опознания круглосуточно шли. Много народу погибло, — продолжал мёртвым голосом Дед. Смертельно уставший старый человек. Делавший свою работу. Я не ошибся тогда, предположив, что всех жертв он знал и помнил поимённо. Не подумал только о том, что список тот продолжал пополняться даже сейчас.

— Лиду взрывной волной смело. От другой бомбы. Шинелка на ней нараспашку была, валенки велики́. Выбросило её из них. А к ним ближе потом оказались… фрагменты Самойловой, — он как гвозди в крышку гроба вбивал каждым словом.

Страшная картина представлялась, как наяву. Я положил руку на плечи Коли. Они у него ходили ходуном. И только опыт многих войн позволял мне видеть то, что увидел тогда и вспоминал сейчас он сам. Видеть, и не терять сознания. Белые, хотя, наверное, больше чёрно-красные, обгорелые валенки с биркой «четырёхсотого» госпиталя. Дымящаяся рваная шинель с подвёрнутыми рукавами. Он ещё сетовал тогда, что нужного размера не было, остальные оказались ей слишком длинны, ногами в полах путалась, и у той-то пришлось рукава закатывать чуть ли не вдвое. А застегнуть её живот мешал, так в запахнутой и ходила, вперевалку, по-утиному. И «фрагменты»… Страшное слово, если