Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

— Не ёрзай, швы разойдутся, — сурово прикрикнул я, ожидая от неё взрыва негодования в ответ.

— Есть — не ёрзать, товарищ военврач второго ранга, — отозвалась она неожиданно покорно и уселась спокойно. Видимо, добившись своего.

— Зин! Чего там на обед нынче? — звонко, на весь коридор, осведомилась Окся, едва проехав мимо «инвалидного» поста и подскочившего Джураева, завидев возле кухни зав пищеблоком.

— Борщ! — гордо и громогласно ответила та, разворачиваясь и вытирая руки о вечное полотенце, висевшее через плечо.

— Три давай! Нет, давай четыре! Моему геройскому мужу двойная пайка полагается, за такие-то новости, — она подняла голову, глядя на меня с гордостью.

— Это за какие-такие? — тут же сделала стойку товарищ Плетнёва.

— Военная тайна! — поджала губы профессионально умевшая заинтриговать Оксана. — Ну кати давай, чего замер-то? Слыхал же — борщ стынет. А у Зинаиды Ивановны такой борщ, тако-о-ой бо-о-орщ…

— А какие вопросы к моему бор… Слыхал⁉ Он слышать, что ли, начал⁈ Женька! Дуй за Сергеичем, Генкой и Фимкой! Живой ногой давай! Ох ты, радость-то какая! А я как раз бутылочку «Московской особой» достала! Это тебе не красноголовка какая, не сучок-гидрашка ленинградская! Мягкая, говорят, как моя ж…

— Ну ты на весь госпиталь-то не ори, мать! — видимо, очень своевременно оборвала её Окся. — Кто-то ведь и работать должен остаться, и по койкам лежать, а ты тут блажишь так, что того и гляди все до единого в столовку набьются. Давка будет, а это непорядок!

— Да ну тя к богу, трепло ты, Пална, ёксель-моксель, ещё хуже меня самой, — отмахнулась улыбавшаяся Зина. За могучей спиной которой не было видно, но было слышно, как застучали по полу чьи-то ноги. Наверняка, кривые, геройские, товарища Мухина, который в кухне «четырёхсотого», кажется, прописался. Ну а что? Дело молодое, и воздух в кухне мяхше, приятнее…

Но там, в приятном воздухе, заседать нам не дали. Ссы́павшийся с лестницы с жутким грохотом Женя Мухин заявил категорично, что товарищ начальник госпиталя срочно требует Николиных и Чарного к себе в кабинет «для докладу». А товарищу Плетнёвой велено было обеспечить совещание «требуемым и сообразным инвентарём». Мы с Колей покатили гордую и довольную Оксану вверх по доскам, Зина с Женей скрылись в кухне под разочарованный гул раненых. Послушать новости хотелось всем, как и узнать о дивных потребительских свойствах «Московской особой», так неожиданно ударно разрекламированных заведующей пищеблоком. Но можно было и подождать — слухи в госпитале, как и в любой другой закрытой социальной группе, разлетались моментально, особенно строго секретные.

Николай Сергеевич нетерпеливо стоял в дверях кабинета, глядя на то, как сияла Оксана, впервые ехавшая к начальству прямо на бархате. И как улыбался нелюдимый и вечно хмурый Коля. И аж расцвёл, когда увидел, как я ответил что-то на негромкий вопрос жены. Да, слышащий ведущий хирург куда лучше глухого.

— Ваня, живо шуруй в перевязочную! Там Климова Маруся с Катей Беловой, уже ждут. А через семь минут жду у себя! — непререкаемым тоном велел он, перехватывая у меня ручки управления женой. То есть каталкой от жены.

— Здравствуйте, Николай Сергеевич! Будет исполнено! Вы только этих двоих не слушайте, пока я не вернусь, а то они вам наплетут с три короба, — кивнул я на вскинувшихся Чарного и Оксю.

— Это кто ещё наплетёт-то, кто наплетёт⁈ Скажет тоже! Сроду Оксана Плана треплом не была! — взвилась она.

— Не спорить со старшими по званию! — без особой надежды, но твёрдо скомандовал я.

— Ну, дождёшься ты у меня, муж дорогой, ну, дождёшься! Вот снимут швы с нас — я те покажу! — начала бухтеть она, но уже значительно тише.

— Конечно, покажешь. А я посмотрю. И попробую. Имею право — у меня и справка есть! — задрал я нос.

— Иди уже на перевязку давай, пробовальщик, — смущённо отмахнулась она, — вот, Катька с Марусей двери нараспашку держат!

В кабинет главврача я зашёл, пожалуй, и впрямь минут через семь. Ну точно меньше, чем за десять управились сестрички, в четыре-то руки. Их слаженная работа чем-то напомнила мне трансляции гонок «Формулы один», где механики на пит-стопе за какие-то считанные секунды заправляли бак и меняли колёса у болидов. В удивительно лёгких руках девчат мелькали салфетки и ножницы, тампоны с перекисью и йодом, лейкопластырь. Которого я заметил в шкафчике целые батареи. Видимо, снабжение госпиталя продолжало бить все рекорды и по скорости, и по эффективности, как и работа каждого медика в нём. Оставив Белову с Климовой счастливо всхлипывать от радости за Лиду и её сыночка, строго запретив рассказывать кому-нибудь хоть слово, прошёл пять шагов — и попал будто на шумную сельскую свадьбу.

— Садись давай, тебя одного и ждём, ёксель-моксель! — гудела Зина.

— Как за смертью посылать, честное слово, — заявил Мухин, но тут же словил от Плетнёвой подзатыльник, а от остальных — осуждающие взгляды. Да, такими словами в больницах бросаться было не принято.

— Давай уже, Вань, борщ стынет! — торопила жена.

— И не только! — многозначительно качнул в руке рюмку Покровский.

И это я ещё двух шагов от двери сделать не успел!

Я рассказал только то, чему был свидетелем лично. Не обмолвившись ни словом о новом лекарстве, сделав вид, что не замечаю тревожного недоумения коллег. Просто факты: температура снизилась и не поднималась третьи, четвёртые уже, сутки, состояние у обоих нормальное, стабильное, у маленького прошла желтуха, начал набирать вес. Да, в этом времени это всё звучало совершенно невероятно, в особенности на фоне первоначальной клинической картины. Которая неминуемо закончилась бы двумя смертями, если бы не два «но». Оба из которых были не из этого времени.

Поздравляли Колю, благодарили меня. После первого тоста, «За Победу», тут же пролетел второй, профильный, «За здоровье». Третий, такой привычный мне, «за тех, кто не вернулся» или «за тех, кого уже нет рядом», не звучал — вместо него был «за прекрасных дам», от которого смутились Окся, Фима и Зина. А больше никаких тостов и не было.

После того, как Покровский, очень стараясь, кажется, быть похожим на Березина, строго предупредил всех о необходимости хранить в тайне