Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

мелкой геморрагической сыпью на животе и спине. Склера и кожа желтушного оттенка, яркого, выглядевшего страшновато. В области носогубного треугольника — бледноватый цианоз, синюшность. Движения вялые, говорившие о резком снижении мышечного тонуса. О нём же сообщала и классическая картина «симптома лягушки» — малыш лежал на спинке, согнутые в коленях ножки развёрнуты друг к другу подошвами. Выраженный мышечный гипотонус. Вспомнился тот мой неожиданный тёзка-«крестник» из Малых Вербок, правнук орденоносного предколхоза и внук героического начальника эшелона, товарищей Панасенко. Он, хоть и родился синим от асфиксии, быстро пришёл в себя, закричал, начал сучить ножками. Этот, жёлтый, аж оранжевый, почти не шевелился. И был меньше. И шансов имел меньше. Гораздо.

— Пульс, тоны сердца, дыхание? — стараясь шептать, спросил я у женщины.

Она протянула руку к сестре, стоявшей навытяжку рядом, и та передала записи. Строго у них тут, в губернской-областной. Хотя, теперь каждая больница Тамбова — военный госпиталь, с военной же дисциплиной. Потому что война. Пусть и жертвы у неё разные — рваные-стрелянные, или вот такие, с неонатальным сепсисом.

Температуру измеряли всего четверть часа назад, намерили 39,8. Поверхностное дыхание, семьдесят вдохов в минуту. Пульс наполнен слабо, сто восемьдесят. Дальше можно было не читать.

Малыш дёрнулся, и его вырвало околоплодными водами с примесью желчи. Я протянул руки, дождавшись, когда сестра оботрёт его салфеткой. Горячий! Живот вздут. Указал пальцем, надеясь, что чернобровая поймёт, и не ошибся — она повела кистями в области низа живота и скрестила руки перед собой. Стула не было. Перистальтики нет. Есть токсическая гипербилирубинемия, есть гипертермическая форма сепсиса. Инфекция, занесённая с кровью матери или при аспирации околоплодных вод, прошла инкубационный период и вошла в генерализованную фазу. Ощупал головку. Так и есть — родничок напряжён. Имеем все шансы на отёк мозга и ожидаемую в таких случаях судорожную готовность. А из плюсов — высококлассную врача-акушера, и сестру явно не из последних — я видел, как двигались их руки, с какой любовью и заботой они прикасались к малышу. Видел и то, что на прикоскновения тот почти не реагировал. Но были и ещё плюсы. И если это были последние чудеса, которыми Вселенная, или Бог, или кто там отвечал за невозможное, готовы были со мной поделиться в обеих жизнях — я заберу их все. Я сделаю всё. И всё остальное тоже сделаю. Но этот мальчик должен выжить!

«Принесите пузырёк с лекарством из операционной. Туберкулиновые шприцы. NaCl 0,9% для инъекций» — написал я быстро прямо на странице истории. Сестра кинулась к шкафчику, вынимая ампулы и шприцы. Женщина сорвалась с места, выбегая из палаты. Говорить я ничего не стал. Судорожная готовность у новорожденного означала, что от любого внешнего раздражителя малыш мог забиться в припадке. Который был совершенно точно лишним.

Стратегия родилась сама. Прежний вариант: стартовая нагрузка и дальнейшее дробное введение. Продолжительность, вероятно, будет дольше, дней десять как минимум. Может, пара недель, для исключения рецидива резистентными штаммами. Интервал введения стоит увеличить — почки новорождённого работают хуже, чем у взрослого. Суточную дозу из расчёта указанного веса — два восемьсот — возьмём в 20 000 единиц действия. Кратность — раз в шесть часов. Но для начала — стандартная внутрикожная проба низкой концентрации препарата.

Инъекцию делала женщина-врач. Малыш скривил губки, продолжавшие синеть, но дёргаться или громко кричать не стал. Потому что не мог, сил не имел. И жил-то этот свой третий день исключительно чудом.

На папулу-прыщик в месте укола смотрели в шесть глаз, не моргая и не дыша. Но больше трёх миллиметров она увеличиваться не стала. Значит, анафилаксии на пенициллин можно не ждать и у малыша. Они сильные, что он, что мама его, что Коля, санитарный казак, по-другому и быть не должно!

Ориентируясь на мои записи, сестра набрала одну десятую миллилитра и ввела в среднюю треть передне-наружной поверхности бедра, пока врач фиксировала маленького. Да, это наверняка было болезненно. Но других способов не было вообще, да и этот-то был рискованным. Я было удивился, почему кололи не в большую ягодичную, привычно, но вспомнил, что она у новорожденных слабо развита, а вот риск попасть в седалищный нерв наоборот очень высок.

Рука тем временем сама скользила по листу бумаги, покрывая его нужными и важными записями: «Физическое охлаждение. Амидопирин 0,01–0,015 г на 1 кг массы. Глюкоза 5% с физраствором 1:1, в/в, капельно (общий объем до 80–100 мл/сутки)». Женщина, чьего имени я так и не знал, заглядывала мне через плечо, время от времени поворачиваясь к деревянной кроватке-ящику, который накрыли стеклянной крышкой, а сверху — одеялом. Привычных мне кювезов закрытого типа тут не было. Тут вообще очень многого из того, к чему я привык, не было. Но мастерство и самоотверженность врачей были точно такими же. Чернобровая коснулась моего плеча. Я передал ей карандаш.

«Дозировка чрезмерна, печень не справится, предлагаю уменьшить втрое» — набросала она на листке.

«Антибиотик справится с сепсисом только при данной агрессивной тактике. Во избежание инфильтратов чередовать места инъекций, прикладывать тепло» — ответил я. И кивнул с максимальной уверенностью.

«Полагаю, не лишним будут примочки из тёртой моркови и компрессы из капустного листа» — появилось внизу. Ну да, вот тебе и сочетание невозможного, традиционных практик и препаратов будущего. Но в том, что под капустными листьями быстро пропадали отёки и гематомы, я тоже не сомневался, поэтому только кивнул, показав большой палец. Судя по чуть изменившемуся разрезу глаз, чернобровая улыбнулась. Впервые за всё это время. Я пока не стал, вернувшись к таблице со временем введения и дозировками, проверяя ещё раз.

Странный врач сидел в палате у малыша, только что вернувшись от матери, переодев халат, маску и бахилы, тщательно, профессионально вымыв руки. Он послушал пульс на сонной, молча кивнул сестре, что следила, чтобы система капельницы не отсоединилась от крошечной ручки, и снова сел писать. Женщина в сознание пока не приходила, но температура уже уверенно снижалась. Владимир Фёдорович Вамберский, выпускник медицинского факультета Московского университета, в который он перевёлся со второго курса Харьковского университета, привычно про себя называл её «женщиной» или «мамочкой». Имя «Лидия Чарная», написанное на истории молодым парнем с невозможными навыками, пока как-то не сочеталось с неизвестной, которую привезли в разгар бомбёжки. Случайный водитель, сам посечённый осколками стекла, доставил её, окровавленную и босую, откуда-то от вокзала. Увидел лежавшую и стонавшую, держась за большой живот, беременную — и повёз не задумываясь в областную, которую раньше называли Тамбовской губернской, а ещё раньше — земской. Потому