Погрешность - Э. Шрайбер

Я постоял, разбираясь, что именно меня сейчас царапнуло.

Потом понял.

Он ни разу не посмотрел на моё запястье.

Все смотрят. Не нарочно — просто взгляд соскальзывает и задерживается на полвдоха дольше, чем нужно, и человек сам этого не замечает.

За шестнадцать лет я научился ловить эти полвдоха безошибочно.

Бродир не посмотрел. Ни разу. И не потому, что ему было всё равно.

А потому, что он уже всё, что нужно, про моё запястье знал. И в разглядывании больше не нуждался.

Вот тогда, стоя у длинного дома с пустыми руками, я впервые почувствовал что-то похожее на настоящую тревогу.

Не за себя. За отца.

Человек, который тридцать один год помнит спор об угодьях, — это одно.

Человек, который за тридцать один год научился при этом здороваться первым, — совсем другое.

С таким не спорят на Совете.

С таким уже проиграли, пока он ещё здоровается.

Глава 4. Общее дело

Раз в год, в конце лета, посёлок вытаскивает лодки на берег.

Это далеко не праздник. Праздником это не назовёт никто, кто хоть раз в этом участвовал.

Но и не просто работа. Это общее дело: восемь лодок, три дня, по восемьдесят человек на канате — и никакого способа отсидеться в стороне.

Даже те, кто в другое время не разговаривал друг с другом из упрямства, в эти дни тянули одну верёвку.

Канат не спрашивает, кто с кем в ссоре. Он просто рвётся, если тянуть вразнобой.

Брин на такие дни мастерскую закрывал. Не из уважения к обычаю — все, кто мог прийти с заказом, всё равно были на берегу.

— Иди, — сказал он утром, запирая дверь. — И не вздумай сегодня работать головой. Сегодня работают руками и спиной. Голова будет только мешаться.

— Звучит как правило на всю жизнь.

— Это и есть правило на всю жизнь. Просто у кого-то оно работает три дня в году, а у кого-то всегда.

Берег с утра был не похож сам на себя. Сети сняли с жердей, жерди свалили в сторону, в одну кучу. Собак, как и в общем-то всегда, старались не пускать на берег, и они выли где-то выше по склону.

К берегу я пришёл, когда уже разбирали катки — короткие обструганные брёвна, по которым лодки затаскивают на сушу.

Их каждый год делали заново, и каждый год большую часть из них приходилось делать мне. Ольгерд с двумя сыновьями натирали их салом, и от этого весь нижний край берега пах кухней.

Рольф нашёл меня первым. Он всегда находил первым, что бы это ни было: свободное место у костра, лишнюю миску похлёбки, причину не делать что-то, что его заставляли делать.

— Ты опоздал, — сообщил он радостно. — На четверть часа. Уже всех распределили.

— И куда меня?

— На канат. Со мной. — Он ухмыльнулся. — Я сказал, что ты силён как тролль и вообще незаменим на растяжке.

— Я не силён как тролль.

— Знаю. Но зато теперь мы стоим рядом, а не я один с братьями Скегги, которые за три часа не сказали ни слова, ещё с прошлого года. С прошлого года, Стейн! Я проверял. Я специально с ними заговорил в позапрошлом году, чтобы посмотреть, ответят ли они мне. Они не ответили.

— Может, они не хотят говорить только с тобой.

— Это была бы очень обидная мысль, — сказал Рольф с достоинством, — и я отказываюсь её думать.

Рольф был из тех, кого клан не замечал в хорошем смысле слова.

Дом небогатый, третий сын, врата открылись поздно и всего одни. Ничего, за что стоило бы держать в голове его имя.

И при этом он был единственным человеком моего возраста в посёлке, которому было совершенно, до полного равнодушия всё равно, что там у меня с вратами.

Я однажды спросил его прямо. Не выдержал.

Он подумал два вдоха — честно подумал, мне кажется, я видел, как у него тогда пар пошёл из ушей.

«А чего мне-то? Ты меня из воды вытащил, когда я под лёд ушёл. Врата у тебя тогда тоже были закрыты, если я правильно помню. Мне как-то без разницы, чем именно ты меня тащил».

Самый разумный ответ, который я слышал в этом мире по вопросу моих врат. И дал его человек, которого весь посёлок считал не особо умным.

Первую лодку тянули до полудня.

Это проще звучит, чем есть. Лодка — тридцать локтей, дуб и сосна, пропитанные водой так, что весит она вдвое больше, чем сухая.

Её нужно вывести на мелководье, подвести катки, а потом тянуть. По счёту, всем вместе.

Катки подкладывают четверо, по двое с борта, стоя по пояс в воде. На это место не ставят никого моложе тридцати: лодка, которая уже пошла, забирает руку раньше, чем человек успевает крикнуть.

Если восемьдесят человек будут тянуть не в такт, канат просто будет дёргаться, а лодка не сдвинется с места.

Счёт вёл Торкель. Голос у него был как корабельный рог — низкий, ровный, слышный на весь берег.

— И — раз!

Канат под ладонями натянулся, впился, ушёл. Лодка сдвинулась на локоть.

Вода за кормой мутно взбилась и осела.

— И — раз!

Ещё локоть.

Я тянул и думал — против прямого указания Брина, но думал.

Это, пожалуй, самая честная вещь во всём клане. Здесь никто не спрашивает, какие у тебя врата. Канат не различает.

Восемьдесят пар рук, у каждой ровно та сила, которая есть, и всё вместе — простая сумма. Без поправок.

Свенн с его третьими вратами тянул сильнее меня. Рольф — слабее.

Старуха Гудрун, которой было под сто и которую никто не смог отговорить, тянула вообще для виду, и все делали вид, что не замечают. Отогнать её было бы хуже, чем позволить.

И всё-таки все тянули один канат.

— И — раз!

К третьему часу ладони перестали чувствоваться отдельно от верёвки — они будто бы вросли в неё, став одним целым.

К четвёртому лодка вышла на катки целиком. Торкель объявил перерыв, и восемьдесят человек одновременно сели там, где стояли.

— Я, кажется, умер, — сообщил Рольф в небо. — Похороните меня здесь. Прямо там, где я лежу. Не надо меня никуда нести.

— Тебя объест чайка.

— Пусть. Я больше не двинусь с