Погрешность - Э. Шрайбер

Мимо прошёл кто-то из старших с бочонком воды, и Рольф немедленно воскрес.

Пили из общего ковша, по очереди, и никто не вытирал край. Брезгливых на севере не было. Ладони у всех были одинаковые: красные поперёк, у кого-то были уже содранные мозоли.

Именно на перерыве оно и случилось. То, из-за чего весь этот день и остался у меня в памяти.

Мы сидели у второй лодки, той, что тянуть после полудня. Она стояла на катках с прошлого дня.

От неё пахло мокрым деревом и старой смолой, которую за лето вытопило и заново прихватило холодом.

Вокруг неё, как всегда, собрались те, кто разбирался в дереве: трое старших корабельщиков.

А за компанию с ними — ещё человек десять, что в дереве не разбирались вовсе, но зато любили поприсутствовать при обсуждениях и дать непрошеный совет.

Спорили о шпангоуте. Точнее, о том, менять его в этом году или протянет ещё сезон.

— Сухая гниль, — говорил старший, Асгейр. — Я тебе говорю, это сухая гниль. Вот тут, у самого стыка. Ножом ткни — уйдёт на палец.

— Тыкал уже. Не уходит.

— Значит, плохо ты тыкал.

Я слушал вполуха. Был перерыв, а сколько там у них пальцев гнили — не моё дело.

А потом Асгейр, не поворачиваясь, сказал:

— Стейн. Подойди.

Разговоры у лодки сразу притихли.

Не демонстративно. Просто стало заметно тише, чем было.

Человек десять посмотрели на меня разом — с тем неопределённым интересом, с каким смотрят на то, что вот-вот может пойти не так.

Я подошёл. Приложил ладонь к шпангоуту у стыка, где показывал Асгейр. Потом опустил руку ниже, где ещё никто не смотрел.

Дерево ответило сразу.

Я до сих пор не знаю, как это назвать. Ближе всего так: я почувствовал гниль. И то место, где она будет через год.

Точку, в которой волокно уже сдалось, хотя снаружи ещё выглядело хорошо. Как трещина под слоем краски, которую видно только потому, что краска над ней лежит чуть иначе.

— Стык в порядке, — сказал я. — Гниль на две ладони ниже, с внутренней стороны. Отсюда её не видно. Она пойдёт вверх, к стыку, и к следующему лету уже дойдёт.

Асгейр немного помолчал.

Потом взял нож и полез внутрь корпуса. Грузный человек за шестьдесят, а полез сам, не отправив никого помоложе.

Из-под настила донеслось ворчание. Потом скрежет. Потом глухой удар и ругань.

Он вылез, потирая затылок. На лезвии его ножа висела бурая труха.

— Две ладони ниже, — сказал он. — С внутренней стороны. Не соврал.

Никто не сказал ни слова.

Для Асгейра всё было просто: гниль есть, значит, менять. Ни удивления, ни одобрения — он уже думал, где брать дуб.

Рольф присвистнул громко и сказал что-то вроде «а я говорил», хотя ничего он не говорил.

Свенн, стоявший чуть в стороне, смотрел на меня, и на лице у него было ровно то же, что и позавчера у сушильных навесов: непонимание человека, у которого не сходится счёт.

Только теперь к нему добавилось что-то ещё. То ли досада, то ли невольное уважение. У него это выглядело почти одинаково.

А старуха Гудрун, сидевшая на перевёрнутом ведре, тихо сказала:

— Вот так и с судном Эйнара было.

Разговоры оборвались.

Я не знал, кто такой Эйнар. Мне про него никто не рассказывал.

По лицам было ясно, что знают все, кому уже за сорок.

— Гудрун, — сказал Асгейр устало, не оборачиваясь. — Давай без этого. Не начинай.

— А я что? Я ничего и не начинаю.

Она скрестила руки на груди. От чужого недовольства ей не было ни жарко ни холодно.

Ведро под ней стояло криво из-за того, что ушло частично в землю, и она даже не подумала его поправить.

— Я лишь говорю, что у Эйнара тоже был похожий мальчик, который знал про дерево больше остальных. И судно его ходило лучше всех в трёх фьордах. Двенадцать лет ходило.

— И что? — спросил кто-то.

— И на тринадцатый год оно не вернулось, — сказала Гудрун. — Со всей командой, что была на борту.

Тишина стала совсем другого толка.

— Море всегда берёт своё, — добавила она. — Если тебе что-то дали не по праву — значит, где-то открыли счёт. И его надо будет закрыть. Если возьмут не с тебя, так с тех, кто рядом.

Она посмотрела уже на меня. Прямо, без злобы и почти сочувственно.

— Ты мальчик хороший, — сказала она. — Я тебя с пелёнок помню. Я не про тебя говорю, не бойся. Я про счёт и про то, что за всё есть своя плата.

Асгейр разогнал всех тут же, и все разошлись обратно к своим канатам.

Торкель снова начал счёт, и восемьдесят человек снова тянули.

Вот что важно понять про клан.

Гудрун сказала то, что сказала, — и никто из тех, кто рядом, не согласился с ней вслух.

Асгейр её оборвал. Рольф потом полдня закатывал глаза каждый раз, когда её вспоминал. Молодые вообще забыли через час.

И всё же к вечеру я заметил, что двое из тех, кто был у лодки, за весь остаток дня так и не подошли ко мне ближе чем на пять шагов.

Не избегали меня демонстративно. Просто как-то так вышло. Оба раза естественно, объяснимо, оба раза — случайно.

Никто не верит Гудрун. Но все её слышат.

И у каждого где-то в глубине остаётся крошечная поправка. Не убеждение даже — так, погрешность в третьем знаке.

Человек сам за собой её не замечает. Но при достаточном числе людей и достаточном времени она складывается в силу, способную сдвинуть лодку.

Восемьдесят человек тянут один канат. Все в такт.

Но если пятеро из восьмидесяти тянут на волосок слабее — лодка всё равно пойдёт. Просто чуть медленнее.

И никто никогда не узнает, кто именно эти пятеро.

Включая их самих.

Вторую лодку тянули после полудня.

На этот раз Торкель поставил меня не с Рольфом, а ближе к носу. Туда, где канат идёт под самым тяжёлым углом и где обычно ставят тех, кому доверяют держать натяжение ровно.

Рольф, уходя на своё место, сказал, что запомнит это предательство навсегда, и тут же, кажется, забыл.

Хельга оказалась через двух человек от меня.

Первый час мы не разговаривали. На растяжке вообще не разговаривают, дыхания не хватает.

Но я видел её краем глаза. Как