Погрешность - Э. Шрайбер

Брин ходил мимо, смотрел и ничего не говорил.

С того дня я и стал перебирать переменные всерьёз. Не потому, что надеялся преуспеть там, где не преуспел человек, за которого отдали половину годовой доли.

А потому, что услышал слово, которого мне до того дня никто не говорил: «ответ есть».

Ингвар был первым взрослым, кто не сказал «на всё воля моря». Он сказал: ответ есть, просто я его не знаю.

Двенадцатилетнему мальчику этого хватило, чтобы просидеть на камне следующие четыре года.

Я открыл глаза.

Ничего не изменилось. Звёзды, вода, два огонька внизу.

Ветер зашёл с севера и стал холоднее. Он всегда меняется около полуночи — значит, я просидел дольше, чем думал.

Я снова закрыл глаза и попробовал ещё раз.

Так тоже было заведено: не одна попытка за ночь, а три. Первая — чтобы прийти в равновесие. Вторая — основная. Третья — проверочная, потому что одиночное измерение ничего не стоит.

Вторая прошла так же, как первая.

Между второй и третьей я сделал то, чего не делал уже давно. Попробовал что-то новое.

Мысль была простая, почти глупая, и именно поэтому я так долго до неё не доходил.

Если вторые врата у меня открыты и работают — может быть, идти к первым надо не напрямую, а от них?

Не искать дверь в глухой стене, а войти в ту, которая точно есть, и посмотреть, нет ли изнутри прохода дальше.

Я взял с камня щепку — принёс с собой, специально, из мастерской — и зажал в ладони.

Дерево отозвалось сразу, как всегда. Сосна, годовалой сушки, одна смоляная жила ближе к правому краю, волосяная трещина у среза, которая пойдёт дальше, если гнуть.

Я знал это всё сразу, без усилия, как знаешь, что рука — это рука.

Вот она, открытая дверь. Вот доступ. Он есть, он работает, он у меня в ладони прямо сейчас.

Я потянулся от него вглубь. Туда, где должна быть стена.

И всё равно упёрся в стену.

С той же стороны. Так же ровно.

Как если бы две комнаты в одном доме стояли рядом, но между ними не было ни двери, ни даже общей стены. Просто каждая существовала отдельно, и то, что они обе мои, ничего не меняло.

Я просидел так, наверное, ещё четверть часа, пробуя с разных сторон.

Потом убрал щепку в карман. Она там и осталась — я нашёл её через неделю, когда искал совсем другое.

Третья, проверочная, прошла как две первые.

Сто сорок пятая.

Я сказал это вслух — тихо, себе под нос, потому что произносить числа вслух почему-то помогало не сбиться.

Никакого учёта я больше не вёл. Доска с записями под настилом закончилась года три назад, и заводить новую я не стал.

Осталось только число попыток. Оно было единственным, что вообще менялось от раза к разу.

Сидя на холодном камне, я поймал себя на мысли, которую обычно старался не думать до конца.

В прошлой жизни у меня было ремесло. Меня учили, что непредсказуемость — не тайна, а незакрытая переменная.

Мост не падает просто так. Балка не трещит от злого рока.

Если ты не понимаешь, почему конструкция ведёт себя так, а не иначе, — значит, ты чего-то не учёл. И твоя работа в том, чтобы найти, чего именно.

Я в это верил. Не как в философию — как в ремесло. Двадцать с чем-то лет верил.

А потом умер за рабочим столом, в середине расчёта, от того, чего никто не считал и посчитать не мог.

И теперь сидел на камне в мире, где сила даётся через двери, открывающиеся в человеке. И у меня не было первой. Входной.

Смешное в этом было вот что.

Если бы врата у меня не открылись вообще, ни одни, я бы давно успокоился. Ноль — это понятно.

Ноль означает, что я просто не из тех, кому дано. Таких вокруг больше половины, и они живут прекрасно, ловят рыбу, строят лодки, растят детей и не сидят по ночам на камнях.

Но у меня были вторые. Работающие. Настоящие.

А это значит, что дело не в том, что мне не дано. Дело в том, что мне дано неправильно.

И вот в этом месте всякое ремесло заканчивалось. Ремесло отвечает на вопрос «как», а мне нужно было «почему», и не было ни одного человека в трёх фьордах, кто хотя бы понимал сам вопрос.

Я спустился по тропе часа за два до рассвета.

У самого низа, там, где тропа выходит к сушильным навесам, стоял Брин.

Сколько он там простоял, я так и не узнал. Треска над ним висела уже снятая, в три ряда, — значит, с вечера ничего не поменялось.

Он не сделал вида, что оказался здесь случайно. Гномы вообще, насколько я мог судить, не владели этим искусством. Вернее, владели, но считали его пустой тратой сил.

— Плоский камень, — сказал он. Не вопросом.

— Плоский камень.

— Сколько сегодня?

Я остановился.

За четыре года он ни разу не спрашивал. Ни разу, ни единым словом.

Хотя, разумеется, знал: невозможно четыре года ходить мимо чужого дома по ночам и остаться незамеченным в посёлке на четыреста дворов.

— Сто сорок пятая, — сказал я.

Брин кивнул. Коротко, как принимают меру, которую записывают в книгу.

— Дуб, — сказал он.

— Что дуб?

— У Асгейра дуб для шпангоута. Пришёл с юга, лежит в его сарае, сохнет неправильно.

Он повернулся и пошёл к мастерской, не проверяя, иду ли я следом.

— Он тебя позовёт, как освободишься. Скажешь ему, что нужно перекладывать. Он будет спорить. Ты стой на своём.

Я пошёл за ним.

— Брин.

— М.

— Ты знал, что я хожу.

— Всегда знал.

— И ничего не говорил.

— А что говорить.

Он открыл дверь мастерской. Было ещё темно, но он открывал её в темноте тридцать лет и не нуждался ни в свете, ни в поисках.

— Сказать «перестань»? Ты не перестанешь. Сказать «продолжай»? Ты и так продолжаешь. Слова тут не работают.

Он зашёл внутрь. Я остался на пороге.

— Тогда зачем ты сейчас стоял на тропе?

Брин помолчал. Дольше, чем ему обычно требовалось.

— Затем, что сто сорок пятая, — сказал он из темноты. — И кто-то должен был знать число. Иначе ты