Погрешность - Э. Шрайбер

Он обдумал и это.

— Ага, — сказал он с явным облегчением. — Вот это ты хорошо сказал. Мне действительно нормально. Всегда было. — Он снова взялся за ложку. — Слушай, а тебе когда-нибудь нормально бывает?

Я хотел ответить сразу.

Обнаружил, что не могу.

— Иногда, — сказал я не сразу. — В мастерской. Часа по три подряд.

— Три часа в день, — фыркнул Рольф. — Как у Свенна на льду.

— Наверно.

Мы доели уже молча.

Костры горели по всему берегу. Лодки чёрными горбами стояли на катках, и от воды тянуло холодом, который к концу лета уже не был летним.

— Кстати, — сказал Рольф уже совсем сонно, когда огонь начал оседать. — Ты слышал, что с сетями у северной линии?

— Нет.

— Говорят, пустые идут. Третью неделю уже. — Он зевнул. — Торкель говорит, рыба ушла глубже. А Ольгерд говорит, рыба ушла вовсе. От чего-то.

— От чего?

— А вот этого, — сказал Рольф, устраиваясь поудобнее на свёрнутом канате, — Ольгерд не говорит. И, по-моему, впервые в жизни он просто не знает.

Он уснул спустя десяток ударов сердца.

А я сидел ещё долго. Смотрел на тёмную гладь воды, в которой отражались блики от горящих костров. Думал я не о старухе Гудрун, не о счёте и даже не о грядущем Совете.

Я думал о том, что рыба никогда не уходит просто так. И что у этого должна быть причина.

У всего и всегда есть причина. Это сказал Брин человеку с одержимым духами сундуком.

Просто иногда причина может оказаться такой, что лучше бы это и правда оказались духи.

Глава 5. Сто сорок пятая

Дом засыпает не сразу.

Сначала гаснет очаг. Не полностью — его никогда не гасят совсем, только сгребают угли в середину и присыпают золой, чтобы утром не разжигать заново.

Потом перестают скрипеть половицы под матерью, которая последней обходит дом и всё проверяет, перед тем как лечь спать.

Потом затихает Хельга. Она засыпает мгновенно, как человек, у которого тело за день устаёт быстрее головы.

Последним ложится отец. По тому, как долго он не может улечься, я обычно понимаю, насколько плохо прошёл день.

Сегодня он ворочался почти четверть часа.

Я лежал с открытыми глазами и ждал. У меня в этом деле был свой порядок, и держался он не на смелости, а на терпении.

Не вставать раньше, чем дыхание отца выровняется. Не выходить через переднюю дверь: она скрипит на второй петле. Не брать лампу.

Через некоторое время я встал, оделся в темноте и вышел. Сапоги взял в руки и обулся уже за порогом, на камне.

Ночь была ясная — редкость для конца лета.

Небо над фьордом стояло глубокое, вычищенное ветром, и звёзд было столько, что они переставали быть отдельными точками и превращались в сплошную зернистую пыль.

Внизу вода лежала чёрная и почти неподвижная. В ней всё это отражалось и небо казалось бесконечным.

Я поднимался по тропе к Плоскому камню.

Ничего особенного в нём не было. Просто выступ породы на середине склона над посёлком, широкий и действительно плоский, откуда хорошо видно и фьорд, и крыши.

Днём там играли дети — с камня хорошо видно, чья лодка возвращается первой. Ночью там им делать было нечего, по этому я сюда и ходил, пока никто не видит.

Я нашёл это место в одиннадцать лет. Оно было достаточно далеко от домов, чтобы меня не услышали, и достаточно близко, чтобы вернуться ещё до рассвета.

Всё остальное, что потом наросло вокруг него — привычка, обряд, суеверие наоборот, — наросло само.

Я сел на камень, подтянул колени и какое-то время просто дышал.

Это тоже была часть процедуры. Не мистическая — обычная. Прежде чем снимать показания, нужно дать прибору прийти в равновесие.

Если сесть и начать сразу, будешь мерить не врата, а собственную одышку от подъёма.

Внизу посёлок уже спал. Один огонёк — у длинного дома, где всегда горит масляная плошка. Второй, дальше, у северного края — дозорный костёр на первой вышке.

Камень к ночи отдал всё тепло и тянул холод сквозь штаны. К этому я тоже уже привык: на тёплом камне выходило ничуть не лучше, я это тоже проверял.

Я закрыл глаза.

Про то, как открываются врата, в клане знает каждый ребёнок. Это не тайна и не искусство.

Это, скорее, как научиться плавать: объяснить словами почти невозможно, но у нас с этим в конце концов справляется каждый второй, в худшем случае каждый третий.

А кто не справился, тому помогает кто-нибудь, кто уже умеет.

Говорят об этом все по-разному.

Старейшины: «войди в себя и найди дверь». Торкель, который в этом деле никогда не был силён, говорил проще: «сиди, пока не почувствуешь что-нибуть».

Мать однажды сказала, что это как вспомнить слово, которое вертится на языке. Достать усилием нельзя, но ты точно знаешь, что оно там есть, и в какой-то момент оно приходит само.

Мне из всех этих объяснений больше всего нравилось мамино. Оно было хотя бы честным насчёт того, что усилием тут ничего не сделаешь.

Я перепробовал их все.

Первые годы — по-честному, как учили. Сидел и ждал. Входил в себя, что бы это ни значило, и искал дверь, люк, окошко, хоть что-то, что напоминало бы проход или выход.

Потом, когда стало ясно, что «ждать» не работает, начал подходить к делу так, как подходил бы к любой другой нерешённой задаче. То есть по порядку.

Я разложил всё на переменные.

Время суток: утро, полдень, вечер, ночь. Положение тела: сидя, стоя, лёжа, в движении.

Состояние: сытый, голодный, уставший, отдохнувший, замёрзший. Дыхание: ровное, задержанное, частое. Место: дом, берег, вода, лес, камень.

Я перебирал все сочетания, что мне приходили в голову и записывал, что выходило. Сначала в голове. Потом, когда сочетаний стало слишком много, углём на обрезке доски, который прятал под настилом в мастерской.

Сто восемьдесят три сочетания.

Я называл их пробами — короткими, по случаю, где придётся: между работой, на воде, перед сном. Проба стоит четверть часа и не стоит никаких усилий.

По всем ста восьмидесяти трём выходило одно и то же.

Тогда я сделал единственное, что оставалось человеку, у которого закончились переменные: перестал искать новое сочетание и начал повторять лучшее.

Отсюда и второй счёт — тот, который я вёл всерьёз.

Ночь. Плоский