Погрешность - Э. Шрайбер

Третьи врата. Даже сейчас, на общем деле, разница была видна любому, кто знает, куда смотреть.

На пятом перехвате канат рядом с ней пошёл неровно.

Я услышал это отчётливо и понял, что звук был неправильный — короткий сухой треск где-то в глубине пряди. Тот самый звук, с которым волокно начинает рваться изнутри.

— Стой, — сказал я.

Никто этого не услышал. И я повторил уже громче.

— Стой!

Я перехватил канат левой рукой и рванул назад, ломая счёт. Самое худшее, что можно сделать на растяжке, и все восемьдесят человек это знали.

Счёт сбился. Лодка встала.

Торкель обернулся с таким лицом, что я успел прикинуть, сколько именно способов моего умерщвления он перебрал в своей голове.

— Стейн, ты... — Его глаза начали наливаться кровью.

— Прядь рвётся, — сказал я. — Здесь.

Я показал место. В двух локтях от рук Хельги, там, где на первый взгляд не было ничего, кроме мокрой пеньки.

— Не снаружи. Внутри.

Восемьдесят человек стояли и ждали.

Асгейр подошёл, взял канат, помял в ладонях, поднёс к уху, согнул.

Ничего не сказал. Просто снял с пояса нож и разрезал прядь поперёк.

Внутри пенька была тёмная и рыхлая, как размокший хлеб.

— Пять перехватов, — сказал он в пространство. — Может, шесть. Потом бы лопнуло.

Никто не стал уточнять, что бывает, когда на растяжке лопается канат под нагрузкой в тридцать локтей мокрого дуба.

Все это и так прекрасно знали. Особенно те, кому доводилось видеть, как отдача уходит по линии людей. И что остаётся от тех, кто стоял ближе к носу.

Хельга стояла ровно там. И я — через двух человек от неё.

Она не сказала ничего. Отпустила канат, отступила на шаг и посмотрела на разрезанную прядь.

Потом на меня — долгим, странным взглядом, в котором не было ни благодарности, ни удивления. Было что-то третье, чему я тогда не нашёл названия.

Канат заменили за четверть часа. Торкель снова начал счёт. И всё пошло дальше как обычно.

А ближе к вечеру, когда лодка уже стояла на катках и люди расходились, Хельга нашла меня у воды. Я отмывал руки от пеньковой трухи.

— Я не услышала, — сказала она без предисловий.

— Ты стояла ближе. Должна была слышать.

— Я стояла ближе и не услышала ничего.

В голосе появилось раздражение, направленное не на меня.

— У меня третьи врата, Стейн. Третьи. Я слышу, как в двадцати шагах натягивают тетиву. А тут — не услышала треск за два локтя.

Я не знал, что мне на это сказать, и потому сказал правду:

— Это другое. Ты слышишь звук. Я слышу...

Я поискал слово и не нашёл ничего лучше.

— Усталость. Я слышу, где вещь уже устала.

Хельга помолчала.

— Знаешь, что самое паршивое? — сказала она наконец, глядя на воду. — Я три года думала, что ты просто ленивый мальчишка. Думала: ну не может же быть так, что человек честно старается — и ничего не выходит.

Она сказала это спокойно, без раскаяния, как говорят о том, что давно надо было сказать.

— А сегодня ты услышал канат. И я поняла, какая я дура.

— Ты не дура.

— Я три года так о тебе думала, — сказала Хельга. — И ни разу не сказала тебе об этом вслух. Вот это и есть самое паршивое, Стейн. Не то, что я думала о тебе что-то. А то, что молчала и даже не пыталась помочь или хотя бы поговорить.

Она ушла раньше, чем я успел ответить. Быстрым шагом и не оборачиваясь.

Я остался стоять у воды и смотрел на мокрые руки.

И почему-то именно тогда — не после Гудрун, не после Свенна, не после шпангоута — мне впервые за день стало по-настоящему не по себе.

Не потому, что Хельга была права.

А потому, что если так думала она — сестра, которая любит меня таким и без всяких условий, — то что, интересно, думают обо мне все остальные.

Вечером, у костров, Рольф сунул мне миску похлёбки и сел рядом, вытянув гудящие ноги.

— Не думай про Гудрун, — сказал он с набитым ртом. — Она в прошлом году сказала, что у меня несчастливое лицо и что из-за этого я скоро умру.

— У тебя обычное лицо.

— Спасибо. Именно это я ей и ответил тогда. Она сказала, что это и есть примета.

Я засмеялся. Коротко, но по-настоящему, что случалось со мной нечасто.

Он посмотрел на меня с удовлетворением человека, который добился ровно того, чего хотел.

— Ты знаешь, что она про всех что-то говорит? — сказал он уже серьёзнее. — Про всех, Стейн. Про Торкеля говорила, что он утонет до сорока. Ему пятьдесят три.

— Я знаю.

— Ну и всё тогда.

— Я знаю, — повторил я. — Но она не про меня говорила. Она про счёт говорила. И вот с этим сложнее, потому что тут она, пожалуй, может быть права.

Рольф остановился с ложкой на полпути.

— В каком смысле?

Я посмотрел на костёр. Потом на свои ладони — стёртые канатом, в мозолях, самые обычные руки самого обычного работяги. Которые почему-то знали про дерево то, чего знать не могли.

— В том смысле, что бесплатно ничего не бывает, — сказал я. — Это не суеверие. Это просто правда. Если что-то есть — оно откуда-то взялось. Если у меня есть вот это, — я неопределённо повёл ладонью, — значит, оно откуда-то взялось. И я не знаю, как это возможно. Вот это меня и беспокоит. Не море. Не счёт. Просто то, что я не знаю ответа на вопрос, который сам себе задаю уже шестнадцать лет.

Рольф подумал. Это заняло у него время — он вообще думал медленно, но, в отличие от многих быстрых в этом деле, всегда додумывал мысль до конца.

— А это обязательно знать? — спросил он наконец.

— Что?

— Ну откуда взялось. — Он пожал плечами. — Вот у меня нос кривой. С рождения. Я не знаю почему. И мне как-то... — Он поискал слово. — Нормально?

— Тебе повезло, — сказал я.

— Мне не повезло. Я тебе говорю, у меня нос кривой.

— Тебе повезло, что