Погрешность - Э. Шрайбер

Он чиркнул огнивом. Лампа зашипела, разгорелась, и мастерская проступила из темноты — верстак, инструменты по местам, ряд распорок у стены.

Три дня она стояла запертая, и стружка в углу лежала ровно так, как её оставили.

— Приходи, как отпустят с каната, — сказал он, отыскивая что-то на полке. — Но сначала поешь. Ты весь какой-то серый.

Я стоял на пороге ещё несколько ударов сердца.

— Брин.

— М.

— А если ответа всё-таки нет?

Он не обернулся. Взял с верстака рубанок, проверил лезвие ногтем, положил обратно.

— Тогда ты будешь мастером с очень хорошими руками, — сказал он. — И это, Стейн, не худшая из жизней. Я тебе как человек, у которого нет ни одних врат, говорю.

Я моргнул.

За семь лет мне ни разу не приходило в голову спросить.

Это было настолько очевидно — гном, ремесленник, лучший в трёх фьордах, — что я просто предположил и на этом успокоился. Как предполагают, что у молотка есть рукоять.

— У тебя нет вторых?

— У меня нет никаких.

Он наконец повернулся. На лице у него было выражение, которого я раньше не видел: не обида, а что-то вроде усталого веселья.

— Фейри устроены иначе, чем вы. У нас это идёт не через врата. У нас это идёт через сорок лет подмастерьем и ещё шестьдесят — мастером, и никакой двери, которая бы открылась и всё решила. Ни одной.

Он снова отвернулся к верстаку.

— Так что когда ты сидишь на своём камне и считаешь до ста сорока пяти, — сказал он, — имей в виду, что рядом с тобой всю дорогу работает гном, у которого счёт остановился на нуле сто восемь лет назад. И ничего. Лодки ходят.

Я пошёл домой — и, пока шёл, поймал себя на том, что впервые за много ночей не считаю в уме следующее сочетание переменных.

Просто иду. Мне холодно. И скоро рассвет.

Стена никуда не денется до завтра.

А дуб у Асгейра сохнет неправильно уже сегодня — и вот это, по крайней мере, было задачей, у которой имелось решение.

Глава 6. Собрание

Ладони, от работы на канате, к тому времени превратились в одну сплошную мозоль и мне было больно даже держать дощечки.

Меня позвали в длинный дом на третий день. Это было настолько не в порядке вещей, что я переспросил дважды. Подмастерьев в длинный дом не зовут. Туда вообще не зовут никого, кроме глав домов и тех, кого главы домов сочли нужным привести.

Совет домов — это одиннадцать глав домов нашего берега и старейшины. Он решает то, что касается берега целиком: линию, промысел, общие работы.

Всё, что шире, идёт на Совет Фьордов, куда съезжается весь клан со всех шести берегов. А тот бывает раз в десять лет.

За мной пришёл Асгейр — сам, лично, прямо от каната, — и спросил:

— Ты вышки смотрел в прошлом месяце?

— Смотрел. Все семь.

— Записи делал?

— Да, делал... — протянул я не совсем уверенно.

— Бери записи и иди, — сказал он. — Будешь докладывать.

Вышки я действительно смотрел. Весь север, семь постов. Ходу вдоль линии день — я шёл её четыре.

Работа была не моя: обычно это делают сами дозорные, каждый на своём посту.

Но в позапрошлом году под дозорным на пятой вышке провалился настил. С тех пор старейшины решили, что раз в год пусть смотрит кто-нибудь, кто в дереве понимает.

В прошлом году смотрел Брин.

В этом Брин сказал: «Иди ты, у меня спина». Это была ложь: спина у него не болела ни разу за все семь лет, что я его знаю.

Он просто считал, что я должен пройти это сам.

Записи я держал на трёх дощечках, углём, с отметками по каждой вышке.

К такому я относился серьёзно. Единственный способ работать, который я знал, состоял в том, чтобы записывать всё и не подгонять записанное под желаемое.

Записанное было плохим.

Северная линия — это семь вышек на протяжении дня пути вдоль скал, от последнего мыса за посёлком до места, которое у нас называют Плечом. Дальше берег обрывается, и туда уже не ходят.

Это не крепости. Крепость нужна там, где ждут людей.

У нас на севере людей не ждут. За Плечом нет ничего, кроме воды, льда и того, что может быть под ним.

Ближайший чужой клан в шести днях пути к югу. Если бы он собрался воевать, то шёл бы морем и с юга, а не через скалы.

Да и воевать на нашей памяти никто не собирался. Отец не помнит войны, дед не помнил, и в сагах последняя война на Севере лежит так далеко, что её пересказывают уже как сказку — с великанами и великими войнами.

Линию поставили когда-то против людей, а осталась она по другой причине.

Ночью и в туман огни вышек видно с воды. Лодку, которую отнесло на север, эта цепочка приводит домой: считаешь огни — и знаешь, где ты и сколько тебе идти.

На моей памяти линия трижды возвращала тех, кого уже успели помянуть. Вот за это её и держат. Не потому, что кто-то придёт с севера, а потому, что кто-то с севера может не вернуться.

Поэтому вышки простые: четыре опоры, помост, крыша от снега, сигнальный рог и вязанка сухого дерева под навесом. Один человек. Смена раз в четыре дня.

Работа дозорного считается плохой работой. Не опасной — плохой.

Четыре дня в одиночестве на ветру, с обязанностью не спать в тёмное время и смотреть на воду, в которой девяносто девять раз из ста ничего не происходит.

Молодые её ненавидят. Старые берут охотно — за постоянство и за то, что там не надо ни с кем разговаривать.

Я шёл линию четыре дня и три ночи, с юга на север.

На каждой вышке нужно было залезть наверх, обстучать опоры, вынуть пробу сверлом и спустить отвес. Дорога между двумя вышками занимала меньше, чем осмотр одной.

Первые три вышки прошёл быстро. Дозорные встречали по-разному.

На первой мне обрадовались просто потому, что я был живым человеком. На второй посмотрели так, будто я пришёл проверять их лично, и весь осмотр стояли за спиной.

На третьей спали. Я не стал будить: померил лестницу и ушёл.

На четвёртой я впервые