Погрешность - Э. Шрайбер

Проб было сто восемьдесят три, и они кончились.

Попыток на сегодняшнюю ночь — сто сорок четыре.

Вот как это выглядит изнутри.

Ты сидишь. Ты закрываешь глаза. И ты обращаешь внимание внутрь — не на мысли, а на то, что под мыслями. На то место, где, по идее, находишься ты сам, если тебя вынуть из твоего тела.

И у нормального человека там что-то есть.

Я знаю это не по рассказам. Я знаю, потому что у меня есть вторые врата, и я помню, как они у меня открылись.

Мне было девять, я третий месяц ходил к Брину. Я держал в руках заготовку и злился, что она никак не выходит, и в какой-то момент внутри что-то сдвинулось.

Не громко. Не больно.

Просто было закрыто — и стало открыто. Как будто в комнате всё это время была вторая дверь, а я её не замечал, потому что она была всегда за спиной.

После этого дерево заговорило.

Так что я знаю, каково это. У меня есть образец. Есть с чем сравнивать — и в этом, если честно, вся беда.

Человек, который никогда этого не чувствовал, мог бы утешать себя тем, что просто не понимает, что искать.

Я понимаю, что искать. Я это уже находил однажды.

И вот я сажусь, закрываю глаза, обращаю внимание туда, где должна быть первая дверь — та самая, главная, которая по всем правилам открывается прежде всех остальных, — и там...

Там ничего.

Не заперто.

Заперто — это когда есть дверь и есть замок, и ты чувствуешь сопротивление, и можно колотить, подбирать ключ, ломать. Заперто — это то, с чем можно работать.

У меня не заперто. У меня стена.

Ровная, глухая, без косяка, без петель, без малейшего намёка на то, что здесь когда-нибудь предполагался проход.

Как если бы кто-то, строя дом, забыл про входную дверь, а потом оштукатурил стену так гладко, что и следа не осталось.

Я прикладываю ладонь — не настоящую, разумеется, никакой ладони там нет — и веду по этой стене. Она везде одинаковая.

Вот и всё. Вот весь порядок.

Другие, когда пробуют, жалуются на головную боль.

Это я знаю точно, потому что расспрашивал. Всех подряд, кто соглашался отвечать.

Хельга говорила, что в первые недели у неё к вечеру раскалывалась голова и «глаза становились слишком острые»: свет резал, звуки шли слишком громко, запахи били наотмашь.

Свенн, когда его однажды угораздило разоткровенничаться, сказал, что первые дни после открытия его тошнило от количества всего, что он вдруг начал замечать.

Это, судя по всему, нормально. Первые врата дают доступ — и человек какое-то время захлёбывается в том, к чему получил доступ, пока не научится не смотреть на всё сразу.

У меня не было ни разу ничего.

Ни боли. Ни тошноты. Ни резкого света.

И вот это пугало меня сильнее всего с самого начала. Не то, что не вышло. То, что не вышло даже неудачи.

Боль означала бы, что дело идёт. Что там, внутри, что-то упирается, сопротивляется, не пускает. Боль — это ответ.

А тишина не означает ничего. С тишиной нельзя работать. Тишина — это не «пока нет». Это «здесь нечему быть».

Когда мне было двенадцать, отец привёз мастера.

Я узнал об этом задним числом и по обрывкам.

Мастера звали Ингвар. Он был откуда-то с юга Вальдгарда, ходил через фьорды раз в несколько лет и, судя по тому, как с ним разговаривали старейшины, стоил очень дорого.

Позже я узнал и сколько именно. Отец отдал за две недели его времени половину годовой доли с промысла.

Он никогда мне об этом не говорил. Мне сказала мать — один раз, много позже, и таким тоном, что переспрашивать не хотелось.

Ингвар осматривал меня три дня.

Это не было похоже на осмотр лекаря — он почти не трогал меня руками. Сажал напротив, велел закрыть глаза и сам сидел с закрытыми, и молчал.

Иногда просил что-нибудь сделать: подумать о чём-то, вспомнить что-то, задержать дыхание.

Иногда клал передо мной предмет — камень, кусок железа, сушёный лист — и просил рассказать, что я чувствую.

Про дерево я рассказывал охотно и подробно: где резали, как сушили, куда поведёт. Про всё остальное — ничего, потому что и не чувствовал ничего.

На третий день он вышел к отцу, и я слышал этот разговор через стену. Дом у нас маленький, а Ингвар не считал нужным понижать голос.

— Вторые открыты, — сказал он. — Полностью и правильно. Я таких чистых вторых лет десять не видел, и это не любезность, Хальвар, это факт. Мальчик будет мастером, если не сломается.

— А первые?

Пауза.

— Первых нет.

— Закрыты?

— Нет, — сказал Ингвар. — Ты не понимаешь. Закрытые я вижу. Закрытые — это как запертый сундук: я не знаю, что внутри, но я вижу сундук. У твоего сына нет сундука. Там просто ничего нет.

Отец что-то спросил тихо, я не разобрал.

— Не встречал, — ответил Ингвар. — И не слышал, чтобы кто-то встречал. Вторые без первых — это как...

Он поискал сравнение и, судя по паузе, нашёл не сразу.

— Как если бы ты пришёл ко мне и сказал, что у тебя в доме есть второй этаж, а первого нет. Не «первый этаж сгорел». Не «первый заперт». Просто нет, а второй стоит.

— И что мне с этим делать?

— Ничего, — сказал Ингвар. — Я, Хальвар, за тридцать лет научился отличать «я не знаю ответа» от «ответа нет». Здесь первое. Ответ есть. Я его не знаю, и я не знаю никого, кто знал бы. Может, знают дальше на юге. Может, в Городе Костей знают — там как раз таким и занимаются. Но я тебе честно скажу: если ты повезёшь мальчика в Город Костей, ты потратишь три года, дюжину лодок и, вероятнее всего, не пройдёшь даже треть пути.

Долгая тишина.

— Он не виноват, — сказал потом Ингвар, уже мягче. — Ты, я вижу, ищешь, чью в этом найти вину. Не ищи. Так бывает. Редко — но бывает всё.

Он ушёл на следующее утро.

Я не выходил его проводить. Я сидел в мастерской и строгал заготовку, которую уже испортил дважды, и портил её в третий раз.