Погрешность - Э. Шрайбер

Столб увело. Это видно и без приборов: помост стоит не горизонтально, а с едва заметным завалом, и дождевая вода на настиле собирается не в середине, а к северо-западному углу.

Я привязал к верёвке камень, спустил с верхней площадки и померил отвес. Полтора локтя.

Дозорный — старик по имени Гест — смотрел, как я вожусь с верёвкой, и потом сказал:

— Качает.

— Сильно?

— В шторм — сильно. — Он пожал плечами. — Я привязываюсь, чтобы не свалиться.

Я записал это на дощечке отдельно: «привязывается».

На шестой вышке гниль пошла в обе задние опоры.

Снаружи было почти незаметно: дерево держало форму, кора не отслаивалась. Но я приложил ладонь, и оно ответило мне. Усталостью. Не «испорчено», а «сдалось и ещё стоит по привычке».

Я взял сверло и вынул пробу. Щепа вышла бурая и лёгкая, как труха.

Седьмая была хуже всех.

Её ставили заново после схода снега два года назад. Вернее, не ставили, а поднимали и выправляли то, что осталось.

Работали в конце сезона, наспех, потому что шла зима. Крепёж был чужой, разнокалиберный, часть — просто вбитые клинья.

Раскос с моря отсутствовал вовсе. Его, судя по следам, сняли, чтобы использовать где-то ещё, и не вернули на место.

Я обошёл её трижды и написал на дощечке: «ставить заново».

Ночевал я там же. Дозорным на седьмой стоял парень чуть старше меня, из дома Серого Паруса, и он всю ночь рассказывал, как ему тут скучно и как он мечтает, чтобы хоть что-нибудь случилось.

Я тогда подумал, что это очень глупое желание.

Я и до сих пор так думаю. Только теперь по другой причине.

В длинном доме пахло дымом, мокрой шерстью и старым деревом.

Народу было немного — человек пятнадцать, все старшие. Все сидели на своих обычных местах: места в длинном доме не назначаются, но и не меняются.

Отец сидел слева от очага. Он посмотрел на меня, когда я вошёл, и в этом взгляде не было ни удивления, ни особой радости. Только короткое деловое «ты здесь, хорошо».

Бродир сидел справа. Рядом с ним — Кольгрим, его человек, широкий и молчаливый, из тех, кто на собраниях не говорит вообще ничего и присутствует только для того, чтобы потом делать.

Во главе, у самого очага, сидела Астрид.

Про неё в посёлке говорили мало — и это, если подумать, было её главным достижением.

Ей было за восемьдесят, она пережила двух мужей и трёх старейшин. Своего дома у неё не было в том смысле, в каком дома были у Хальвара и Бродира: сыновья ушли в другие кланы, дочь умерла.

Ей нечего было выгадывать, и все это знали. Поэтому её слушали.

— Стейн, сын Хальвара, — сказала она. — Ты смотрел северные посты. Говори.

Я развернул дощечки. Уголь за месяц смазался по краям, но всё, что было важно, я обводил дважды.

Я говорил четверть часа.

Первая вышка — в порядке, настил перебран два года назад, крепёж держит. Вторая — в порядке. Третья — в порядке, но лестница подгнила у второго марша, менять к весне.

Четвёртая — плохо. Опорный столб с северо-запада увело, вся конструкция стоит на трёх точках вместо четырёх, и при боковом ветре её раскачивает.

Я мерил: отклонение на верхней площадке до полутора локтей.

Пятая — та самая, где провалился настил, — переделана и хороша.

Шестая — плохо. Гниль в основании обеих задних опор, глубокая, не поверхностная. Я показывал пробу — щепу, которую вынул сверлом.

Седьмая — очень плохо. Её вообще нужно ставить заново, потому что чинить там нечего.

— Что нужно, чтобы привести всё в порядок? — спросила Астрид.

Я посчитал вслух. Дуб на опоры, сосна на настилы, крепёж. Четверо мужчин на две недели, если возить материал морем, или на месяц, если тащить по склону. Плюс кузнец на три дня.

— Четверо на две недели, — повторила Астрид.

— Если морем. Сейчас ещё можно морем. После первых штормов — только по склону.

— Сколько до первых штормов?

— Три недели, — сказал Торкель, не поднимая головы. — Может, четыре.

В длинном доме стало тихо.

Я свернул дощечки и отступил к стене. Своё дело я сделал, дальше говорить было не мне.

Тогда заговорил Бродир.

— Я хочу поблагодарить мальчика, — сказал он.

Именно так — «мальчика», без имени, но и без пренебрежения.

— Он сделал работу, которую нужно было сделать три года назад.

Бродир говорил негромко, не вставая.

— Я поднимал вопрос о вышках дважды. Мне отвечали: руки не доходят. Теперь у нас есть цифры, и цифры такие, что мне не нужно ничего добавлять от себя.

Он помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы каждый в комнате успел мысленно повторить: три вышки из семи негодны, три недели до штормов.

— Вопрос простой, — сказал он. — Четверо мужчин на две недели. Откуда мы их берём?

— Из общего наряда, — сказал Асгейр.

— Общего наряда нет.

Бродир развёл руками. В этом движении не было ни капли торжества.

— Общий наряд разошёлся на промысел. Мы стоим перед выбором: либо снимаем людей с промысла в конце сезона, либо снимаем их с постов. И то и другое плохо.

Он подождал.

— Есть третий путь. Мы перераспределяем линию.

Вот тут я и понял, что происходит.

Я не сразу поверил себе. У меня вообще есть эта дурная привычка — сначала не верить собственному выводу.

Поэтому я стал проверять.

Бродир говорил дальше: что северная линия поделена по старым домовым границам, а не по нагрузке; что дом Хальвара держит три поста и при этом же ведёт две лодки на промысле.

Что люди в этих трёх постах не спят вторую неделю. Что это не упрёк, а арифметика.

Всё, что он говорил, было правдой.

Проверял я вот что: если убрать из его речи меня и мои дощечки — останется ли она такой же убедительной?

Не останется.

Сегодня у него были цифры. Полтора локтя отклонения на четвёртой. Глубокая гниль на шестой. Седьмую ставить заново. Три недели до штормов.

Мои цифры.

Я стоял у стены с тремя дощечками в руках и очень отчётливо чувствовал, как из свидетеля превращаюсь в инструмент.

Причём — и это было хуже всего — инструмент безупречно исправный.

Всё, что я сказал, было правдой. Я проверил каждую опору. Я лазил на седьмую вышку в дождь и мерил отклонение верёвкой