Погрешность - Э. Шрайбер

Она усмехнулась.

— Разница ровно в одном. Первый радуется, когда проблема решается без него. Второй — нет.

— И к какому вы относите Бродира?

— А ты сам сегодня видел, — сказала Астрид. — Он предложил вышки чинить. Вышки будут починены. Клану от этого лучше.

Она пожала плечами.

— И при этом он ни разу за всё собрание не спросил, сколько людей останется на постах, пока четверо работают. Ни разу, Стейн. Человека, который думает про линию, это волнует в первую очередь.

Она пошла вниз по тропе.

— Иди домой, — сказала она, не оборачиваясь. — И на вышках работай хорошо. Что бы там ни было между домами — люди на этих помостах стоят настоящие.

Дома я ничего не сказал.

Отец пришёл поздно, снял куртку — и повесил её, аккуратно расправив.

— Я иду с Асгейром на вышки, — сказал я. — Послезавтра.

— Знаю. — Он сел, помолчал. — Ты хорошо доложил.

— Отец, я...

— Не надо.

Он сказал это так, что стало ясно: разговора не будет.

— Ты сделал работу и сказал правду. Всё остальное — не твоя честь.

Он потёр лицо ладонью.

— И вот что запомни, — сказал он. — Однажды ты будешь стоять там, где сегодня стоял я. Так вот: он выиграл не потому, что умнее. Он выиграл потому, что готовился, а я отвечал. Отвечающий всегда проигрывает, Стейн. Всегда. Даже когда прав.

Он ушёл спать.

Я долго сидел у остывающего очага и думал не про Бродира.

Я думал про то, что мои дощечки лежат сейчас в длинном доме. Три обрезка сосны с угольными пометками, самая честная вещь, которую я сделал за последний месяц.

И что честность, оказывается, тоже материал.

Из неё, как из всякого материала, можно построить что угодно.

Даже то, чего ты не собирался.

Глава 7. Три шага

Тренировала меня Хельга.

Началось это четыре года назад и, как всё важное в нашем доме, произошло без объявлений.

Она просто пришла однажды вечером, бросила мне под ноги палку и сказала: «Вставай». Я спросил зачем. Она сказала: «Затем, что у тебя нет врат, а защищать себя как-то надо».

Логика была неопровержимая.

С тех пор мы занимались через день. На площадке за домом, между поленницей и сушилом, где земля утоптана до каменной твёрдости и где не видно с тропы.

Последнее было важно. Не потому, что мы прятались: просто в посёлке на четыреста дворов любое зрелище собирает публику, а публика мне была не нужна.

В этот раз мы вышли туда на следующий день после собрания.

— Ноги, — сказала Хельга.

— Что с ними?

— Стоят.

Я посмотрел вниз. Ноги стояли.

— Именно, — сказала она. — Стоят. Ты опять встал как столб. Сколько раз я говорила: ты не столб, ты лук. Столб ломают. Лук гнут — и он возвращается в исходное положение.

Она подошла и толкнула меня ладонью в плечо. Не сильно, просто чтобы обозначить. Я качнулся и переставил ноги.

— Вот. Видишь? Ты переступил уже после толчка. А надо было до.

— Я же не знаю, что будет толчок.

— Знаешь, — сказала Хельга. — Просто не замечаешь этого или не хочешь замечать. Я перед толчком сдвинула вес на левую. Ты это видел. Ты видишь трещину в доске, которой ещё нет, а человека перед собой не видишь.

Она отошла на два шага.

— Ещё раз.

Мы повторили. Она сдвинула вес, я переступил, толчок ушёл в пустоту.

— Вот, — сказала она уже без раздражения. — Вот так.

Со стороны то, чем мы занимались, выглядело до обидного скучно.

Никаких приёмов. Никаких красивых бросков.

Первые полтора года мы вообще не занимались ничем, кроме перемещения: шаг, приставной шаг, разворот, разрыв дистанции, вход.

Хельга гоняла меня по площадке, как гоняют лошадь по кругу, и била палкой по бедру каждый раз, когда я оказывался не там, где следовало.

Я, разумеется, спорил. Я говорил, что если я не знаю ни одного приёма, то в настоящей стычке мне нечего будет применить.

Она отвечала, что в настоящей стычке я не применю ничего, что не отработано до полной глупости.

И что человек, который знает двадцать приёмов и не умеет стоять, — это человек, которого убьют, пока он выбирает из двадцати.

Я потом посчитал и понял, что она права даже сильнее, чем сама думает.

У неё это было чутьё, а у меня получилась арифметика.

Если на выбор из двадцати вариантов уходит хотя бы полсекунды, а весь обмен длится две, то четверть боя ты тратишь на размышление. При равных прочих это гарантированный проигрыш.

Так что мы стояли, ходили и разрывали дистанцию. Полтора года.

Потом появился нож.

Нож у меня был свой — обычный поясной, каким в клане чистят рыбу, режут верёвку и делают всё остальное. Никакого боевого.

Хельга сказала, что боевой мне не нужен: если дело дошло до ножа, значит, всё уже пошло не так, и вопрос теперь не в том, чтобы победить, а в том, чтобы уйти живым.

— Работа ножом простая, — говорила она. — Три правила. Первое: если можешь не доставать нож — не доставай.

— Странно это слышать от человека, который меня учит ножу.

— Первое правило — самое важное, — сказала Хельга. — Все, кого я знаю, кто умер от ножа, умерли от чужого ножа, который достали в ответ на их собственный.

Она подождала, пока я это уложу.

— Второе: ты не фехтуешь. Ножом не фехтуют, ножом режут и уходят. И запомни, что рука с ножом — не главная. Главная вторая, она защищает и хватает.

— А третье?

— Третье: никогда не метай.

Она сказала это твёрже, чем два первых.

— Брошенный нож — это нож, которого у тебя больше нет и который теперь есть у кого-то другого. Я знала одного, кто метнул. Он попал. Но ему это не помогло.

Мы отрабатывали то же, что и всегда: положение рук, короткие движения от локтя, выход из захвата.

Никакой романтики. Хельга поправляла хват, била по пальцам, когда я его терял, и заставляла повторять до тех пор, пока голова не переставала думать.

— Ещё раз.

— Мы делали это сорок раз.

— Сделаем сто.