Погрешность - Э. Шрайбер

— А дальний удар?

— Вот в том и дело.

Она подобрала щепку и стала вертеть её в пальцах.

— У них он почти не растёт. Возьми двоих: один тридцать лет с мечом, другой тридцать лет с голыми руками, врата у обоих одни и те же. У первого будет десять шагов, пятнадцать. У второго — два. Может, три, если он совсем упёртый и всю жизнь ничем другим не занимался.

— То есть работы столько же, а выходит впятеро меньше.

— Примерно. — Хельга бросила щепку. — Против мечника кулачник просто не справится. Его нарежут, пока он идёт.

— То есть это худший выбор из возможных.

— Это выбор для тех, у кого нет выбора, — сказала Хельга. — Слушай, я против них ничего не имею. Они упрямые, они дерутся, у них своя гордость. Но если ты меня спросишь, что взять, — бери железо. Любое. Даже плохое железо лучше, чем ничего.

Я кивнул.

У меня не было третьих врат, и было не похоже, чтобы они когда-нибудь у меня появились.

Так что вопрос, что именно выбирать, стоял для меня примерно так же остро, как вопрос, куда потратить наследство, которого нет.

Я запомнил это только потому, что запоминал всё.

— Стейн.

Уже совсем стемнело, и я не видел её лица.

— Что.

— Тебе шестнадцать.

— Я в курсе.

— Не перебивай. — Она помолчала. — Я тебя учу четыре года. За четыре года ты стал... нормальным. Не хорошим — нормальным. Ты не позоришься. Ты держишь стойку лучше половины парней твоего возраста, потому что они три года назад открыли врата и решили, что стойка им больше не нужна.

— Спасибо.

— Я не хвалю. Я объясняю.

Она повернулась ко мне.

— Если на берег выйдет такой медведь, всё это тебе не поможет. Ни стойка, ни нож, ни четыре года. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Тогда запомни второе. — Хельга встала. — Если такое случится, ты бежишь. Не помогаешь, не отвлекаешь, не изображаешь героя. Бежишь и кричишь громко, чтобы услышали те, кто может сделать хоть что-то. Это не трусость. Это твоя работа в такой ситуации, и она полезнее, чем твоё геройство.

— А если бежать некуда?

Она долго молчала.

— Тогда тебе очень не повезёт, — сказала она наконец. — И я хочу, чтобы ты знал это заранее, а не выяснял в момент.

Она пошла в дом.

— Хельга.

— М?

— Зачем тогда четыре года?

Она остановилась в дверях — тёмный силуэт на фоне тёплого света из горницы.

— Затем, что «очень не повезёт» — это не «никаких шансов», — сказала она. — Это два вдоха. Иногда двух вдохов хватает, чтобы кто-то успел добежать.

Дверь закрылась.

Я остался сидеть на поленнице ещё немного — в темноте, с гудящим от нагрузки плечом, — и по привычке начал раскладывать увиденное на части.

Хельга: двое врат, семь лет практики — три шага. Отец: трое врат, тридцать с лишним лет и три десятка драк, но без ежедневной работы — десять.

Значит, в дело идут по меньшей мере три вещи: сколько врат, сколько лет и насколько всерьёз. Три переменные вместо одной, которую я привык видеть.

А мастер на скале не укладывался вообще никуда.

Отец не считал шагов и сказал: дальше, чем могу докричаться. Пусть это будет двести шагов. Пусть триста.

Даже если Хельга преувеличила вдвое и там было сто — это всё равно не «в десять раз лучше отца». Это другой порядок.

Такого не бывает от одного лишь усердия. Втрое усерднее — это втрое, ну впятеро. Не в сто.

Хельга сказала: этаж. Она имела в виду, что это много.

Я имел в виду другое.

Если каждые следующие врата не прибавляют, а умножают, то шаги вообще не годятся в меру. Между третьими и, скажем, шестыми лежит тогда не разница, а провал, который снизу не измерить.

То есть настоящая шкала — не про шаги.

Она про этажи. А шаги — это просто то, чем меряют высоту снизу, стоя на земле.

Дальше не сходилось.

Кулачник за тридцать лет доходит до двух шагов. Мечник с теми же вратами за те же тридцать — до десяти, до пятнадцати. Разница впятеро, и не в этажах, а внутри одного этажа, при равном труде.

Такой разрыв не бывает от лени. Тридцать лет — это тридцать лет, и упёртых людей везде примерно поровну.

Значит, дело в самом методе.

И вот тут напрашивался вывод, до которого я додумался сразу и который тут же отбросил как заносчивый.

Если при одинаковом труде и одинаковых вратах результат отличается в пять раз, то одно из двух.

Либо у голых рук есть какой-то врождённый предел, о котором все знают и который я просто не могу вывести из первых принципов. Либо кулачники все эти столетия делают что-то не то.

Второе звучало нелепо. Школа Кулака существует не первое поколение. Если бы там был изъян в самом подходе, кто-нибудь за столетия его нашёл бы.

Я покрутил это ещё немного и не нашёл, куда пристроить.

Отложил в ту часть головы, куда складывал всё, что не сходится, и где к тому моменту уже лежали вторые врата без первых, ровная стена вместо двери и сто восемьдесят три бесполезных сочетания.

Куча получалась внушительная.

Три шага у Хельги. Десять у отца. Два у кулачника за целую жизнь. И где-то, за пределами всякого счёта, человек на скале, достающий до воды.

И ноль у меня.

Нулём, вообще-то, тоже можно пользоваться. Ноль — это не «ничего нет». Ноль — это точка отсчёта, от которой измеряют всё остальное.

Утешение было так себе.

Но других у меня в тот вечер не было.

Глава 8. Пустая вода

Материал повезли морем на следующее утро.

Асгейр взял четверых: двоих от Бродира — плотника по имени Хаук и молчаливого парня, который за все пять дней не сказал мне ни слова, — и двоих от нашего дома, Рольфа и Гейра, отцовского гребца.

Меня взяли пятым, но не в счёт четырёх: я шёл показывать, а не работать. Работать, разумеется, пришлось наравне со всеми, потому что показывать на седьмой вышке было особо нечего.

Кормчим пошёл Хравн. Своей лодки у него в этот