Погрешность - Э. Шрайбер

Если с севера действительно что-то пришло, то оно движется. Значит, у него есть скорость.

Значит, пустая вода не стоит на месте, а ползёт вдоль берега. И её край можно найти, если пройти на юг и смотреть, где начнётся живая вода.

Это была проверяемая мысль. Первая за ночь.

Я обрадовался ей на несколько вдохов — ровно до того, как додумал до конца.

Потому что если край есть и его можно найти, то он с каждым днём будет ближе к посёлку. И тогда единственный способ проверить мою догадку — это дождаться, когда она проверит себя сама.

Больше я в ту ночь не спал.

Утром сеть пришла такой же.

Шестую мы сделали за полдня: там нужно было только заменить обе задние опоры, а не строить заново.

Домой мы пришли на пятый день.

Последний переход дался тяжело. Ветер зашёл с юга, идти пришлось на вёслах, и все семеро вымотались так, что разговоров не было вовсе.

Я сидел на банке, тянул весло вместе с Рольфом и в такт гребкам продолжал перебирать те же пять пунктов.

Голова, в отличие от рук, не устаёт от однообразия. Она от него, наоборот, разгоняется.

За два часа до фьорда Асгейр сказал, ни к кому не обращаясь:

— Про лёд молчим.

— Почему? — спросил Рольф.

— Потому что мы не знаем, что мы видели. — Асгейр не повернул головы. — Сказать «лёд стоит неправильно» — это ничего не сказать. А в посёлке сейчас каждое слово подберут и понесут туда, куда им надо. Молчим, пока я не поговорю со старейшинами.

Он помолчал.

— Стейн.

— Да?

— Тебя это касается вдвое.

Я это и без него понимал.

Посёлок встретил нас не так, как встречают вернувшуюся артель.

Народу на причале было втрое больше обычного. Люди стояли группами и разговаривали вполголоса.

И оборачивались — не на нас, а мимо нас, на север, вдоль фьорда, будто проверяли, не идёт ли следом что-то ещё.

Рольф первым спрыгнул на настил.

— Что случилось?

Ответил Торкель. Он стоял ближе всех, и лицо у него было такое, какого я у него ни разу не видел.

— Лодка Скегги не вернулась, — сказал он. — Вторые сутки.

— Где ходили?

— На банке у Тюленьих камней. — Торкель помолчал. — Утром выбросило вёсла. Четыре весла, Асгейр. Все четыре — целые.

Целые вёсла.

Я стоял с мотком верёвки на плече и очень отчётливо понимал, почему это хуже, чем обломки.

Обломки означают шторм. Целые вёсла означают, что лодка не разбилась. Она просто перестала быть лодкой, а вёсла всплыли, потому что дерево всплывает всегда.

— Тела? — спросил Асгейр.

— Нет тел, — сказал Торкель.

Асгейр медлено положил инструмент на настил.

— Сколько их было?

— Четверо. Оба брата и двое с ними.

Братья Скегги.

Те самые, с которыми Рольф стоял на одном канате и которые, по его же словам, за всё это время не сказали ему ни слова.

Я оглянулся на Рольфа. Он стоял на настиле, всё ещё держа конец швартова, и лицо у него было пустое. Не потрясённое даже, а именно пустое.

— Я же шутил про них, — сказал он тихо. — Ещё месяц назад. Что они не умеют разговаривать.

— Рольф.

— Я не к тому. — Он мотнул головой. — Я просто... я же с ними на канате стоял. Всю жизнь.

Дальше по причалу кто-то начал спорить — громко, на два голоса, о том, идти ли завтра лодкам на промысел вообще.

Кто-то отвечал, что не пойти нельзя, конец сезона, Совет через неделю. Кто-то кричал, что до Совета ещё дожить надо.

За их спинами, у самого края настила, старуха Гудрун сидела на своём перевёрнутом ведре и смотрела на воду.

Она ничего не говорила.

В тот вечер это было страшнее всего, что она когда-либо говорила.

Дома отец не спрашивал про вышки.

Он сидел у очага, не занятый ничем, — и это само по себе было хуже любых слов, потому что за шестнадцать лет я ни разу не видел, чтобы он просто сидел.

— Ты видел вёсла? — спросил я.

— Видел.

— И что скажешь?

Он долго молчал.

— Скажу, что за тридцать лет я поднимал из воды всякое, — сказал он наконец. — И всякий раз мог сказать, что случилось. Шторм — понятно. Наскочили — понятно. Пьяные — тоже, к сожалению, понятно.

Он посмотрел в огонь.

— А сейчас не могу.

— Совет через неделю.

— Через неделю.

Отец усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего весёлого.

— И знаешь, что самое скверное? Что я думаю про Совет. Четверо погибли, а я сижу и думаю про то, как это ляжет на Совет. Вот до чего я себя довёл.

Мать подошла и молча положила руку ему на плечо. Он накрыл её ладонь своей.

Я ушёл к себе. Куртку повесил, аккуратно расправив рукава, и поймал себя на этом только у двери.

Ночью я снова разложил свои пять пунктов и добавил шестой — четыре целых весла.

Картина после этого стала не яснее, а хуже: теперь она складывалась совсем хорошо.

Я лежал в темноте и думал о том, что за всю мою вторую жизнь это первый случай, когда мне очень хотелось ошибиться в расчётах.

И первый, когда я точно знал, что не ошибся.

Глава 9. Первая

Сто сорок шестая попытка не состоялась.

Я поднялся на Плоский камень около полуночи. Не столько ради попытки, сколько потому, что дома не лежалось: шестой пункт ложился к пяти прежним слишком хорошо.

Лежать без сна в темноте хуже, чем сидеть без сна на холоде. Сел, подтянул колени, начал дышать.

И на третьем или четвёртом вдохе понял, что смотрю не внутрь, а вниз.

На воду.

С Плоского камня фьорд виден весь — от горловины до дальнего конца, где начинаются отмели. Ночь была лунная, вода лежала гладким свинцом, и на этом свинце было отчётливо видно всё, что двигалось.

А двигалось что-то у самой горловины.

Не всплеск. Не рябь. Полоса — длинная, тёмная, идущая от горловины вглубь фьорда ровно, без рысканья, как идёт лодка на вёслах при опытном кормчем.

Только лодок не было. Второй день, как пропала лодка Скегги, и ночью на воду теперь не пошёл бы