Погрешность - Э. Шрайбер

— Ты один вошёл вплотную. До Хельги — ты единственный.

Свенн не ответил.

Но когда Уна вернулась и велела мне уйти, он повернул голову и посмотрел мне вслед — я заметил краем глаза, — и посмотрел не так, как смотрел все шестнадцать лет до этого.

К полудню на площадь стянулся весь посёлок.

Не по тревоге — тревога кончилась. Просто люди выходили из домов и шли туда, где лежало тело Гейра и туша, и стояли, и смотрели, и негромко переговаривались.

Я запомнил три разговора, потому что стоял между ними с пустым ведром.

Первый — двое мужчин из среднего края. Лодки теперь не выйдут до самого Совета, доля будет пустая, зима будет тяжёлая. Говорили деловито.

Их не пугала тварь. Их пугала зима.

Второй — женщины у крайнего дома. Одна плакала — не по Гейру, как я понял, а по своему сыну, который стоял той ночью на четвёртой вышке и от которого не было вестей.

Третий был короткий. Кто-то — я не увидел кто — сказал негромко, но так, что услышали все вокруг:

— С конца лета всё и пошло. Сперва сети, теперь это.

И кто-то другой так же негромко ответил:

— А в конце лета что было?

Ответа не последовало.

Я решил, что говорят про рыбу.

Про что им ещё было говорить.

Дома я сел на порог и не смог войти.

Не потому что было страшно — страшно как раз уже не было. Внутри вообще не было почти ничего, кроме гула, как бывает после долгой работы на морозе.

Я сидел и раскладывал.

Я сделал ровно то, что мне велели. Увидел, посчитал, определил направление и скорость, побежал, поднял тревогу.

Клан встретил её на причале, а не в домах. Если бы я в ту ночь спал, как все нормальные люди, она вошла бы в спящий посёлок, и считать пришлось бы не ранения и одного Гейра.

Это была моя работа, и я её выполнил.

И одновременно с этим:

Я знал про настил. Знал за пятнадцать ударов сердца. И не крикнул.

Я перебрал это раз двадцать, ища ошибку в рассуждении, и не нашёл. Оба утверждения были верны.

Они не отменяли друг друга. Они просто существовали вместе — в одной ночи, в один момент.

Раньше я думал, что вина — это когда ты поступил неправильно.

Оказалось, вина — это когда ты поступил правильно, а рядом с этим осталось место, где ты мог поступить ещё правильнее и не успел.

И вот этому арифметика уже никак не помогала.

Я сидел на пороге и пробовал зайти с другой стороны — так, как заходил бы к любой задаче, которая не решается в лоб.

Допустим, я крикнул. Что дальше?

Дальше — восемь человек в темноте, шум, тварь на настиле. И кричит подмастерье, который в бою не стоит ничего.

Пока они поймут, чей это голос. Пока разберут слова. Пока сообразят, что «сходите с настила» — это им, а не кому-то другому.

Больше пятнадцати ударов сердца. Настил сложится всё равно.

Расчёт выходил утешительный.

Именно поэтому я ему не поверил.

Я знаю, как это устроено. У человека, который ищет оправдание, расчёт всегда выходит в его пользу.

Погрешность ложится в удобную сторону, и изнутри её не увидеть. С ней можно только считаться заранее — как с известным изъяном прибора.

Значит, честный ответ звучал так: я не знаю, успел бы крик или нет. И никогда этого не узнаю.

А то, что я знаю точно, — что не крикнул.

Всё остальное было арифметикой, а арифметике в ту ночь я больше не доверял.

Хельга вышла на порог затемно. Села рядом. От неё пахло гарью и той же холодной сыростью, что тянуло от воды ночью.

Долго молчала.

— Ты не пошёл домой, — сказала она наконец.

— Не пошёл.

— Я знаю. Я тебя видела. — Она смотрела прямо перед собой. — Между сараями.

Я не стал ничего отвечать.

— Я хотела наорать, — сказала Хельга. — Всю дорогу шла и придумывала, как буду орать.

— И?

— И не буду. — Она потёрла лицо ладонями. — Потому что если бы ты сегодня спал, у нас было бы не четверо раненых и один Гейр. У нас был бы весь верхний край.

Она помолчала.

— Но, Стейн, — сказала она, — если ты ещё раз встанешь смотреть, я тебя убью раньше, чем оно.

— Договорились.

— Не «договорились». Скажи: я не буду смотреть.

— Я не буду смотреть, — сказал я.

Соврал, конечно.

Глава 10. Совпадение

Два дня посёлок хоронил Гейра и чинил причал.

Я в это время как раз и работал на причале. Там теперь работали все, кто держал в руках инструмент: без третьего пролёта лодки могли подходить только к сходням, а сходни узкие.

Мы с Брином меняли настил и две сваи. Работа была знакомая, руки её знали. Первые полдня я даже испытывал что-то вроде облегчения от того, что можно просто тесать.

К вечеру первого дня я заметил, что мне почти никто не подаёт материал.

Это трудно объяснить так, чтобы не показаться мнительным. Никто не отказывался. Никто ничего не говорил.

Просто, когда мне нужна была доска, тот, кто стоял ближе всех, как раз отворачивался. Приходилось идти самому. А пока я шёл, моё место у пилы успевал занять другой.

За день таких мелочей набралось десятка два.

Я сначала считал их случайностями. Потом перестал, потому что двадцать случайностей за день — это уже не случайности, а закономерность, у которой я просто ещё не знаю названия.

Название я узнал на второй день.

Рольф пришёл к нам домой вечером — не как обычно, с криком от калитки, а тихо, и долго топтался у порога.

— Слушай, — сказал он наконец. — Ты только не злись.

— Не буду.

— В посёлке говорят.

— Я уже заметил.

Он потёр шею.

— Ты заметил, что на тебя не так смотрят. А говорят другое. Говорят про даты.

— Какие даты?

— Про середину лета, — сказал Рольф.

И я понял.

Есть вещь, о которой я до сих пор старался не вспоминать, — и не по забывчивости.

В клане над каждым ребёнком проводят ритуал первой попытки. Об этом я говорил.

У тех,