Погрешность - Э. Шрайбер

Он похлопал по тубусу.

— И зачем это тебе? — спросил один из старейшин.

— Мне за это платят, — сказал чужак. — В Городе Костей.

По полукругу прошёл шорох.

Я тогда услышал это название второй раз в жизни.

Первый был четыре года назад, через стенку. Мастер Ингвар сказал отцу, что если тот повезёт сына в Город Костей, то потратит три года, дюжину лодок и, вероятнее всего, не доедет.

Дальше было долго и скучно, и я, честно говоря, слушал вполуха.

Его расспрашивали. Он отвечал терпеливо, без раздражения, повторяя одно и то же по три раза для тех, кто подошёл позже.

Кто платит. Что это за город. Зачем городу вода. Почему с севера, если идёт с юга.

На последний он ответил так:

— Я дошёл до конца берега и повернул. Смотреть надо было и там.

— Мимо нас ты, значит, прошёл, — сказал Асгейр. — Наверх. И не зашёл.

— Не зашёл, — согласился чужак. — Обошёл верхом, по гряде. Двое суток лишних.

— Почему?

— Потому что стояла погода. — Он сказал это ровно, без всякого извинения. — Мне надо было дойти до конца берега, пока она стоит. Зайти к людям — это день, если не два: накормят, расспросят, поведут к старейшинам. Я бы потерял погоду и не дошёл.

Асгейр смотрел на него долго.

— Разумно, — сказал он наконец, и по интонации было ясно, что «разумно» и «мне нравится» — не одно и то же.

— За Плечом? — спросил кто-то из старейшин.

— За Плечом.

— Там нет тропы.

— Там есть тропа, — сказал чужак. — Плохая.

И больше про это не сказал ничего, а Асгейр, посмотрев на него несколько ударов сердца, почему-то не стал переспрашивать.

Зато переспросили другие.

— Ты шёл мимо седьмой вышки, — сказал кто-то из среднего края. — Мимо шестой. Мимо четвёртой. Тебя видели. И ты пришёл в тот самый месяц, когда у нас в воде завелось это.

— Пришёл, — согласился чужак.

— И тебе не кажется, что это странно?

— Мне кажется, что это ровно наоборот. — Он повернулся на голос. — Я шесть недель иду за мёртвой водой. Если бы я пришёл туда, где её нет, вот это было бы странно.

По полукругу прошёл смешок — короткий, недобрый, но всё-таки смешок, и напряжение чуть спало.

— А чего у тебя ножа нет? — спросил кто-то ещё.

— Есть. В мешке. — Чужак чуть повёл плечом. — Я не воин и ношу его для верёвки и хлеба. Если войду в дом с ножом на поясе, у вас на севере это, насколько я успел выучить, читается неправильно.

Тут в разговор вступила Астрид.

Она стояла всё это время молча, опираясь на палку.

Я знал её два дня как человека, а не как фигуру на площади, и уже понимал: она молчит не от растерянности, а потому что слушает.

— Как ты прошёл за Плечом? — спросила она.

— Плохо, — сказал чужак. — Двое суток. Один раз чуть не сорвался.

— Мой муж пробовал пройти за Плечом, — сказала Астрид. — Второй муж, не первый. С тремя людьми и с верёвками. Они вернулись через день и сказали, что там пройти нельзя.

Полукруг затих.

— Значит, они пробовали не там, — сказал чужак.

Спокойно. Без вызова.

Астрид смотрела на него долго — дольше, чем смотрят на человека, которого проверяют.

— Возможно, — сказала она наконец. — Он вообще был не самый упорный человек.

И повернулась к Асгейру:

— Накорми его. И положи спать у себя, а не в общем доме. Не потому что не доверяю. Потому что у нас сейчас люди дурные, а он у нас гость.

Я тогда подумал, что это была самая короткая и самая полная защита, какую я слышал в своей жизни.

Я стоял в задних рядах, держался, как велел Брин, поодаль и смотрел.

И чем дольше смотрел, тем сильнее мне становилось не по себе.

Дело было в глазах.

Точнее, в том, что глаз я не видел.

Он держал их приоткрытыми. Не прищуренными, как щурятся от солнца или от ветра, а именно приоткрытыми — ровно и постоянно, будто ему так удобнее.

Веки опущены до половины и дальше не поднимаются. При разговоре он поворачивал к собеседнику лицо целиком, а не переводил взгляд.

В той щели, что оставалась, было темно.

Не радужка — я специально смотрел, — а именно темнота, ровная и без края.

У всякого человека в глазу видно круглое пятно зрачка и вокруг него радужка: серый, карий, зелёный, любой. Здесь цвета не было вовсе. Только чёрное, от века до века.

Я сначала решил, что дело в освещении: он сидел спиной к свету, и в тени глаза всегда выглядят темнее. Обошёл полукруг и посмотрел с другой стороны.

Так же.

Тогда я стал искать объяснение и нашёл сразу три.

Первое: болезнь глаз, есть такие, я слышал. Второе: он просто очень темноглазый, а щель узкая, и края радужки не видно. Третье: я себя накручиваю после пяти бессонных ночей.

Все три были разумны. Ни одно меня не убедило.

Потому что тревожило меня не то, что я видел, а то, что я чувствовал, — а с этим у меня всегда были сложные отношения.

Я не доверяю чувствам. Чувство — это вывод, сделанный без предъявления оснований, и в девяти случаях из десяти оно оказывается ерундой.

А в десятом оно оказывается тем, что ты заметил и не успел осознать.

Отличить одно от другого нельзя. Можно только записать и ждать.

Так что я записал — не углём, а у себя в голове, но по всем правилам, как записывал бы расхождение в замерах.

Первое: глаза без видимой радужки, при постоянно приоткрытых веках.

Второе: он не переводит взгляд, а поворачивает лицо. Все шесть раз, что я успел заметить.

Третье: сухая обувь после целого дня по грязи под дождём.

Четвёртое: пришёл оттуда, откуда не приходят.

Пятое: обошёл посёлок верхом по гряде, потеряв двое суток, — ради погоды. Объяснение хорошее. Настолько хорошее, что я поймал себя на желании его перепроверить.

Шестое, самое неуловимое: он ни разу не переспросил. Ни у Асгейра, ни у старейшин, ни у крикунов