Погрешность - Э. Шрайбер

— Сажень, отвес, сверло, дощечки.

— Верёвка есть?

— Есть.

— Хорошо. — Он откинул парусину полностью. — Начнём с длины.

Мы работали два часа, и это были два самых странных часа за все шестнадцать лет.

Не из-за туши. Из-за того, как это было устроено.

У Брина работа выглядит так: он говорит, что делать, я делаю, он молча проверяет. У Асгейра — так же, только вслух больше ругани. Я к этому привык настолько, что не задумывался, что бывает иначе.

Кассий не говорил, что делать.

Он сказал: «Начнём с длины», — и дальше мы просто работали. То и дело кто-нибудь из нас говорил число, а второй его записывал или проверял.

— Семь шагов и три четверти от кончика передней до конца хвоста.

— Согласен. Померь ещё раз по прямой, а не по спине, разница нам понадобится.

— Восемь и одна восьмая по спине.

— Значит, изгиб небольшой. Хорошо.

Никаких объяснений, зачем нам изгиб. Я и не спрашивал, потому что понимал зачем.

Если тело гнётся мало — оно жёсткое. Значит, двигается не изгибом, а конечностями. Значит, ему нужна опора. Значит, на мягком грунте оно медленнее.

Он тоже это понимал.

И вот в этом было всё дело. Мне не надо было объяснять, а ему не надо было спрашивать.

Я никогда в жизни ни с кем так не работал.

К середине первого часа выяснилась ещё одна вещь.

— Положи ладонь, — сказал Кассий, показав на грудную клетку. — Ты ведь так делаешь с деревом.

Я положил.

И не почувствовал ничего.

Это трудно объяснить тому, кто не знает, как оно бывает.

Когда я кладу руку на доску, доска отвечает. Не словами, конечно: я просто сразу знаю про неё всё, что нужно. Где плотнее, где сдалось, куда пойдёт трещина при нагрузке.

Это происходит само, без усилия, как слышишь звук.

Здесь было тихо.

Не «непонятно» — именно тихо. Как если бы я приложил ладонь к стене чужого дома и ждал, что она мне что-то скажет.

— Ничего, — сказал я.

— Совсем?

— Совсем. Оно у меня только на дерево. — Я убрал руку. — Я пробовал на камень, на железо, на верёвку. На живом вообще ни разу не пробовал, но, видимо, тоже нет.

— Пробовал на живом?

— Только что.

Кассий кивнул, будто получил именно тот ответ, которого ждал, и вернулся к верёвке.

— Значит, будем мерить, — сказал он. — Мерить — надёжнее.

Я потом долго думал, почему эта короткая сцена меня так задела.

Наверное, потому, что всякий раз, когда я говорю кому-нибудь «оно у меня только на дерево», в ответ звучит сочувствие.

Люди слышат в этом жалобу. И в общем не ошибаются: жалоба там есть, я её просто прячу.

Он не услышал жалобы. Он услышал границу применимости и сразу перешёл к тому, что делать, когда инструмент не годится.

Дальше мы мерили без разговоров.

Обхват грудной клетки в трёх местах. Расстояние между суставами.

Толщину кожи мерили сверлом, в семи точках: на глаз видно, что разная, а насколько — не скажешь. Вышло от пальца до полутора ладоней. Без всякого порядка.

Считали зубы. Их оказалось сто девять, и по бокам они стояли в два ряда, а спереди в три.

Считали рёбра. Их было больше, чем нужно, — но, что важнее, они были неравные: слева девятнадцать, справа двадцать два.

Вот это меня зацепило по-настоящему.

— Оно кривое, — сказал я.

— Да.

— Так не бывает. У всего живого две стороны сложены одинаково. Не в точности, но сложены. Рыба, птица, человек, дерево даже.

— Согласен.

— Тогда как оно вообще двигалось? — Я сел на корточки, глядя на грудину. — Если справа рёбер больше, значит, справа мышца крепится иначе. Значит, тяга разная. Значит, при беге его должно вести в сторону. Оно должно было заваливаться на каждом шаге.

Кассий перестал писать.

— Продолжай, — сказал он.

— Ну... — Я попробовал сложить это вслух. — Либо у него что-то это выравнивает. Либо оно и правда заваливается, а мы не заметили, потому что оно двигалось не как зверь. — Я вспомнил ночь на причале, рывок без подготовки, тварь, которая просто оказывалась в другом месте. — Оно не отталкивалось. Я не заметил тогда, чтобы оно не переносило вес.

— То есть тяга ему не нужна.

— Да.

— И тогда неважно, сколько у него рёбер и с какой стороны.

Мы посмотрели друг на друга.

— Это плохо, — сказал я.

— Это очень плохо, — согласился Кассий. — Потому что означает, что оно устроено не для движения. А для чего-то ещё.

Он сложил дощечку.

— Запиши, — сказал он. — Отдельно от остальных чисел. Это самое важное, что мы сегодня нашли.

Часа через полтора мы дошли до передней конечности.

Я к тому моменту уже переписал на дощечку всё, что видел в первый раз, при Асгейре: четыре сустава вместо трёх, кожа заплатами разной толщины, старый криво сросшийся перелом на плечевой.

Кассий выслушал и попросил показать перелом.

Я показал. Он присел, потрогал, надавил в двух местах, потом попросил сверло.

— Держи здесь.

Я держал. Он сверлил кость — медленно, снимая стружку на дощечку, и на середине остановился.

— Смотри.

Стружка шла двух цветов. Наружная часть — обычная костяная, желтоватая. Глубже — серая, почти как зола, и мельче.

— Что это? — спросил я.

— Не знаю названия, — сказал Кассий. — Знаю, что бывает.

— Часто?

— В третий раз.

Я поднял голову.

— В третий?

Он не ответил сразу — стал вытирать сверло, потом сложил стружку на дощечку и только тогда сказал:

— Первую я видел двадцать два года назад. Далеко отсюда, на юге, в другом море. Вторую — одиннадцать лет назад. Эта третья.

Я сел на камень, потому что стоять было незачем.

Двадцать два года.

— То есть они не новые, — сказал я.

— Они не новые.

— И это не из-за... — Я не договорил, потому что говорить это вслух не хотелось даже мне.

— Это не из-за тебя, — сказал Кассий спокойно. — Первую я видел, когда тебя не было на свете. Если тебе от этого легче.

Мне было легче. Настолько, что я какое-то время просто сидел.

А потом стало хуже, потому что