Погрешность - Э. Шрайбер

— Три года. Лучше пять.

— Почему?

— Потому что он должен отдать воду ровно настолько, насколько только сможет. Если поставить сырым, он будет сохнуть уже в корпусе и потянет за собой обшивку.

— А если торопиться?

— Тогда год под навесом и потом молиться.

— И часто торопятся?

— Постоянно.

Он усмехнулся одним углом рта.

— Так везде, — сказал он.

К полудню мы вышли к бухте, где стоит промысловый стан — не жильё, а несколько сараев, вытопная яма и настил, на который вытаскивают туши.

Сейчас там было пусто.

Кассий остановился и долго смотрел на настил — большой, чёрный от жира, впитавшегося за десятилетия.

— Это для чего?

— Лудень.

— Лудень, — повторил он.

— Зверь. — Я показал на воду. — Он ходит вдоль луд, потому и назван. Держится там, где камни под водой, и кормится у дна. Приходит дважды в год: весной, когда сходит лёд, и в конце лета.

— Большой?

— С лодку. Хороший с лодку, обычный чуть поменьше. — Я сел на край настила. — Один зверь — это жир на всю зиму, кость на весь год и мясо на два месяца. Ради него всё и держится. Рыба — это чтобы просто пережить между луденями, а не наоборот.

— Опасен?

— Не он опасен. Опасно то, как его берут. — Я показал на бухту. — Их гонят в узкое место, четыре-пять лодок разом. Если одна лодка ошиблась, ошиблись все. У нас в позапрошлом году так двоих потеряли — не от зверя, от лодки соседей. Берега каменистые, а течения у нас сильные.

Кассий кивнул и стал что-то писать.

А я сидел на настиле, смотрел на пустую бухту и вдруг понял, что говорю не о том.

— Он не пришёл, — сказал я.

Кассий поднял голову.

— Что?

— Лудень. В конце лета не пришёл. — Я слышал свой голос как чужой. — Вообще. Ни одного. Первый раз на моей памяти.

— Ты это знал?

— Я это знал, — сказал я. — Все это знали. Об этом три недели говорили в посёлке.

— И что говорили?

Я попытался вспомнить и понял, что помню.

Торкель говорил: ушёл южнее, бывает раз в двадцать лет. Ольгерд говорил: примета.

Женщины у сушила говорили, что в позапрошлом году били слишком много и вот теперь. Асгейр говорил: жди, придёт с холодами.

Все объясняли по-своему, и каждое объяснение было в отдельности разумным, и никто — ни один человек, включая меня, — не положил это рядом с пустыми сетями.

— Мы говорили про рыбу отдельно, — сказал я медленно. — И про луденя отдельно. Как про две разные беды.

— А это одна.

— А это одна.

Я сидел на чёрном от жира настиле и чувствовал себя очень глупо.

Пять расхождений с северной линии я собрал потому, что смотрел новым глазом: сеть, птица, вода, лёд.

А луденя не увидел, потому что он был не новым. Он был уже привычным, домашним. Про него всегда говорили за столом.

— Не кори себя, — сказал Кассий, не оборачиваясь.

— Я не корю. Я считаю, во что мне это обошлось.

— И во что?

— В три недели.

Мерили мы так.

Через каждые полверсты Кассий сходил к воде — где можно было спуститься — и опускал в неё на верёвке короткую снасть: моток бечевы с грузом. Оставлял на четверть часа. Потом вытаскивал и смотрел.

В живой воде за четверть часа на бечеву садится налёт — тонкий, слизистый, почти незаметный, но на ощупь он есть.

В мёртвой не садится ничего.

Это было настолько просто, что я разозлился на себя во второй раз за день.

Я видел ту же самую вещь на лодке Гейра и понял, что она важна. Но мне не пришло в голову, что из неё можно сделать прибор.

— Вы это придумали? — спросил я.

— Нет. Так делают ловцы жемчуга на юге, чтобы понять, где дно живое. Я просто взял уже готовую идею.

— И это работает?

— Это грубо, — сказал Кассий. — Не показывает, насколько мёртвая. Показывает только «да» или «нет». Но мне пока и нужно «да» или «нет».

Первый замер, у самой нашей горловины, был «да». Налёт сел — тонкий, едва на ощупь, но сел.

Второй, полверсты южнее, — тоже «да».

Третий был «нет».

Четвёртый, пятый у бухты с промысловым станом, шестой за седловиной — «нет», «нет», «нет».

Седьмой был «да».

Кассий вытащил бечеву, провёл по ней двумя пальцами, посмотрел на пальцы и протянул мне.

Я потрогал.

Слизь. Обычная холодная слизь, за которую в другой день я бы даже не взялся голыми руками.

— Живая, — сказал я.

— Живая, — сказал Кассий.

И мы оба какое-то время просто стояли и смотрели на воду, которая ничем не отличалась от той, что была полверсты назад.

Потом я сел на камень и разложил это в голове.

Дома, у горловины, вода живая. В трёх верстах южнее — мёртвая. Здесь, ещё через день пути, — снова живая.

— Это не черта, — сказал я.

— Не черта.

— Она идёт языками.

— Она идёт языками, — согласился Кассий. — Вот за этим и ходят второй раз. Одно измерение показало бы мне ровную линию поперёк моря. А ровной линии нет.

Я подумал ещё немного, и мне стало холодно не от ветра.

— Тогда язык может лечь и в нашу горловину. Раньше срока.

— Может, — сказал Кассий. — Считай, что двадцать четыре дня — это в лучшем случае.

Южный край языка мы нашли за час.

Ходили назад и вперёд, сокращая, как сокращают отрезок: там «нет», тут «да», значит, между. Потом ещё раз пополам. Потом ещё.

К вечеру мы её взяли с точностью шагов в двести.

Она проходила по невидимой линии поперёк устья маленькой безымянной бухты, в одиннадцати верстах не доходя до Трескового фьорда.

Кассий сел на камень, разложил карту и стал наносить.

Я смотрел, как он это делает — быстро, без колебаний, попадая пером ровно туда, куда надо, — и вдруг спросил то, о чём думал с самого утра.

— Зачем вам это?

— Что «это»?

— Всё. — Я показал на карту. — Вы шесть недель идёте вдоль берега. Вы