Погрешность - Э. Шрайбер

обошли наш посёлок по гряде, чтобы не потерять погоду. Вы ночуете где придётся. Вам платят в Городе Костей — хорошо, платят. Но чтобы столько. Сомневаюсь.

Кассий не перестал писать.

— Ты уверен?

— Я не знаю, сколько платят в Городе Костей. Но я знаю, как выглядит человек, который делает работу за деньги. — Я сел напротив. — Вы делаете не за деньги.

Он поставил последнюю отметку и только тогда поднял лицо.

— Верно, — сказал он.

И всё.

Я ждал.

— И это весь ответ? — спросил я наконец.

— Это весь ответ, который я тебе сегодня дам, — сказал Кассий. — И заметь: я не соврал.

— Это хуже, чем соврать.

— Знаю, — сказал он.

Он свернул карту.

— Ты имеешь право злиться, — добавил он. — Я бы злился.

В Тресковый фьорд мы пришли затемно.

Он больше нашего — дворов на семьсот, две пристани, и лодки стоят гуще. Нас пустили ночевать без разговоров: Кассий назвал имя Асгейра, и этого хватило.

За ужином мы услышали, что здесь всё как обычно.

Не «почти как обычно». Рыба идёт хуже, чем в прошлом году, но идёт. Лудень в конце лета пришёл — не густо, зверей девять, но пришёл. Про мёртвую воду не слышали. Про тварей не слышали.

Про наш посёлок слышали. Про то, что там что-то с водой и кого-то что-то съело, и что старейшины ссорятся перед Советом.

Я сидел за чужим столом, слушал, как о моём доме говорят как о дальнем неприятном слухе, и впервые в жизни увидел свой посёлок со стороны.

Он оказался маленьким.

Не в том смысле, что четыреста дворов. В том, что для этих людей, живущих в дне пути, всё, что у нас случилось за месяц, помещалось в две фразы между рыбой и погодой.

А ведь их фьорд — следующий. Одиннадцать вёрст от границы.

— Скажите им, — попросил я Кассия, когда мы вышли.

— Скажу утром, — ответил он. — Ночью такое не говорят. Ночью не поверят, а утром хотя бы переспросят.

Ночью, ещё до того как поднялся ветер, я вышел из дома и увидел его на пристани.

Он сидел на свае и смотрел на воду. Не спал.

Я хотел уйти — и не ушёл, потому что услышал, как он говорит.

Негромко, ровно, обычным своим голосом, без всякой торжественности.

— ...нет, я помню. Я и говорю, что помню.

Пауза.

— Три с половиной. От бухты.

Пауза, подлиннее.

— Знаю.

Я стоял в темноте у сарая и не дышал.

На пристани никого не было. Ни одного человека, ни лодки у борта, ничего. Только он, свая и вода.

Потом он замолчал — как замолкают, когда собеседник продолжает говорить, — и просидел так долго.

Я ушёл раньше, чем он повернул голову.

Лёг и долго лежал.

Я перебирал объяснения, потому что это единственное, что я мог делать в темноте.

Первое: человек говорил сам с собой. Люди говорят сами с собой, особенно те, кто много ходит один; я и сам, бывает, считаю вслух.

Второе: он молился. Не знаю, как молятся там, откуда он.

Третье: он повторял вслух то, что записывал в уме.

Все три объяснения были разумны.

Ни одно не покрывало пауз.

Человек, говорящий сам с собой, не делает пауз такой длины. Он говорит без остановки, потому что ему не надо ждать ответа.

А этот — ждал.

Утром Кассий сказал старейшинам Трескового фьорда всё: где граница, с какой скоростью идёт, сколько у них дней.

Ему не поверили.

Точнее, поверили наполовину: карту посмотрели, бечеву попробовали, головами покачали.

Один спросил, откуда он знает, что вода идёт сюда, а не стоит на месте. Другой сказал, что у них сто лет всё в порядке и что в позапрошлом году тоже был плохой сезон.

Асгейрово имя работало на ночлег, но не работало на такое.

Мы вышли обратно к полудню.

— Они не поверили, — сказал я.

— Они услышали, — сказал Кассий. — Это разные вещи, и вторая иногда важнее. Через десять дней у них пропадёт налёт на снастях, и кто-нибудь вспомнит, что приходил чужой с верёвкой.

— Через десять дней может быть поздно.

— Может.

Он шёл ровно, размеренно, тем же шагом, каким шёл вчера.

— Стейн, — сказал он через какое-то время. — Ты хотел спросить с самого утра. Спрашивай.

Я шёл и молчал шагов двадцать.

— Ночью, на пристани, — сказал я. — Вы с кем-то говорили.

Кассий не сбился с шага.

— Да, — сказал он.

— С кем?

— Вот на это я тебе тоже сегодня не отвечу.

— Вы вообще на что-нибудь отвечаете?

— На всё, что касается воды, тварей и того, как тебе не умереть, — сказал Кассий. — Отвечаю честно, полно и сразу. Проверь — за три дня ты не поймал меня ни на одном уклончивом слове про это.

Я проверил. В уме, на ходу.

Он был прав.

— А про себя — не отвечаете.

— А про себя не отвечаю.

— Почему?

Он шёл ещё шагов десять.

— Потому что то, что я мог бы рассказать, — сказал он наконец, — сделает твою жизнь короче. Не образно. Буквально. И пока я могу этого не делать, я этого делать не буду.

Я хотел разозлиться.

И не смог, потому что это было первое за два дня объяснение, в котором не было ни одной лазейки.

Мы шли до самого вечера и почти не разговаривали.

В посёлок вернулись затемно, за день до Совета.

У меня в мешке лежали три дощечки: расстояния, время, отметки границы.

Двадцать один день до нас — если считать по большой воде с севера и если ни один язык не дойдёт раньше.

Тринадцать — до Трескового фьорда, где живут семьсот дворов.

Отец не спал.

Он сидел за столом, и перед ним лежала стопка чего-то. Я не сразу разобрал, а разобрав, удивился: это были счёты дома.

Улов по годам, доли, долги, кому сколько причитается. Он их доставал раз в десять лет, перед Советом, и никогда просто так.

— Вернулся, — сказал он.

Я выложил дощечки.

Он смотрел на них долго. Дольше, чем нужно, чтобы прочесть три ряда чисел, — и я понял, что он не читает, а решает, что с ними делать.

— Двадцать один день, — сказал он