Погрешность - Э. Шрайбер

— Скажите это на площади, — сказал я.

— Скажу, если спросят.

— Спросите Асгейра, он созовёт...

— Стейн. — Он повернул ко мне лицо. — Я чужак, который пришёл с севера в тот месяц, когда у вас начали умирать люди. Моё слово на площади стоит меньше, чем слово вашей старухи с ведром. Если я выйду и скажу «мальчик ни при чём», половина решит, что я его выгораживаю, а вторая — что мы заодно.

Он был прав, и мне очень не хотелось, чтобы он был прав.

— Тогда зачем вы мне это сказали?

— Потому что ты спросил, — сказал Кассий. — И потому что ты давно не спишь. Это видно.

Он вернулся к работе, и мы ещё с полчаса мерили ту же конечность — обхваты в трёх местах, длины сегментов, углы, на которые гнутся суставы.

На одном из замеров мне понадобилось придержать сустав с другой стороны, и мы оказались вплотную — плечом к плечу, руки в одном месте.

Кассий остановился.

Не отшатнулся, не переменился в лице — просто перестал двигаться, на одно дыхание, будто прислушался к чему-то за спиной.

— Что? — спросил я.

— Ничего, — сказал он и продолжил мерить.

Немного погодя добавил, ни к кому не обращаясь и очень тихо:

— Нет.

Я решил, что ослышался.

— Что?

— Я говорю: угол не тот. — Он показал на сустав. — Он тут круче, чем ты записал. Перемерь.

Я перемерил. Было тридцать.

Он был прав, и объяснение было полное, и всё-таки я записал на дощечке, отдельно от чисел, короткое слово «сказал».

Тогда я не знал, зачем записываю.

Ближе к полудню, когда мы уже сворачивались, я задал вопрос, который вертелся у меня с самого начала.

— Вы девятую догадку так и не назвали.

— Не назвал.

— Сейчас никого нет.

Кассий закрыл тубус.

— Хорошо, — сказал он. — Только сначала ответь ты. У тебя есть догадка?

— Есть.

— Скажи.

Я сказал.

Говорил я недолго. Про пять расхождений с северной линии: рыбы нет, птица не кормится, вода не движется, сеть выходит чистой без единого рачка, лёд стоит ровной линией и ближе положенного.

Про то, что каждое обычное объяснение покрывает два-три пункта из пяти и ни одно не покрывает все пять.

И про то единственное, которое покрывает.

— Что-то большое пришло с севера, — сказал я. — И съело всё живое на своём пути. Включая то, чего не видно глазом.

Кассий молчал.

— Я понимаю, как это звучит, — сказал я.

— Это звучит как вывод, — сказал он.

Он сел на камень напротив меня.

— Слушай внимательно, — сказал он. — Ты сделал две вещи, которые здесь не делает никто. Первая: ты собрал наблюдения, которые не относятся друг к другу. Птица, вода, сеть, лёд — четыре разные вещи, четыре разных дня, и никакой связи между ними на первый взгляд нет. Люди так не смотрят. Люди смотрят на рыбу, потому что рыба — это еда.

— Вторая?

— Вторая — ты не отбросил вывод, который тебе не понравился. — Кассий повернул лицо к воде. — Это редкое свойство. Гораздо более редкое, чем ты думаешь.

Он помолчал.

— Моя девятая догадка — примерно та же, что и твоя, — сказал он. — С одной поправкой. Ты говоришь: съело. Я не уверен, что оно ест. Я думаю, что оно проходит, а за ним ничего не остаётся. Это разные вещи, и разница может оказаться важной.

— Почему?

— Потому что того, кто ест, можно накормить, — сказал Кассий. — А с тем, за кем ничего не остаётся, договориться не о чем.

Мы жгли тушу после полудня.

Точнее, жгли её человек десять, а мы стояли в стороне, потому что помощь нужна не была, а уходить было неправильно.

Дым шёл чёрный и низкий, и пахло так, что половина зевак разошлась через четверть часа.

— У вас в клане нет ни одного мага, — сказал вдруг Кассий.

Он сказал это утвердительно.

— Нет, — сказал я. — А должны быть?

Он повернул ко мне лицо, и я по этому движению понял, что вопрос его чем-то удивил.

— Что ты знаешь про магов?

— Что они есть. — Я пожал плечами. — Мать рассказывала истории. У Брина в мастерской висит рог с южной резьбой, там огонь из ладони. Хельга говорит, что маги — это те, у кого третьи врата пошли не в оружие.

— И всё?

— И всё. Я живого не видел ни разу.

Кассий кивнул.

— Их мало, — сказал он. — Гораздо меньше, чем воинов, и не потому, что дар редкий. Дара тут никакого нет. Просто воином можно стать в любом дворе: дали топор, поставили на площадку, дальше двадцать лет. А магом — только в школе. Заклинание нельзя показать, как показывают удар. Его надо разобрать по устройству и понять, иначе оно не работает вовсе.

— И сколько стоит школа?

— Больше, чем стоит ваш посёлок, — сказал Кассий. — Со всеми лодками.

Я смотрел на дым.

— Значит, здесь их никогда и не будет.

— Здесь — нет.

Он сказал это без всякого нажима, как говорят о погоде.

И всё-таки за эту фразу мне захотелось зацепиться. «Здесь нет» и «нигде нет» — очень разные вещи, и он выбрал первое.

— Хотя, — сказал вдруг Кассий, — с вами вообще всё устроено странно. Я второй месяц на севере и замечаю одну деталь и до сих пор не привыкну.

— Что странного?

— Сколько вас.

Я не понял.

— Вчера у длинного дома стояло человек шестьдесят, — сказал он. — Я считал. Из них с открытыми вратами — двадцать три.

— И?

— И это очень много, Стейн.

Я всё ещё не понимал, и, кажется, это было написано у меня на лице, потому что он повернулся ко мне полностью.

— Сколько у вас в посёлке людей с вратами? Не точно. На глаз.

Я прикинул. Считать я умею, а здесь и считать особо не надо было.

Хельга, Свенн, отец, Торкель, Асгейр, братья с северного края, половина взрослых мужчин, добрая часть женщин. Кто-то с одними, кто-то с двумя, у отца трое.

— Каждый второй, — сказал я. — Может, каждый третий, если