Погрешность - Э. Шрайбер

Люди, которых расспрашивают шестьдесят человек сразу, обычно переспрашивают: «что?», «как вы сказали?». Он отвечал сразу, каждому, и ни разу не сбился, кто о чём спросил.

Я перечитал этот список мысленно и остался им недоволен.

Шесть пунктов, и все — не улики. Больной глазами человек в хорошей обуви с крепкой памятью, пришедший плохой дорогой и не любящий терять время. Каждый пункт объясняется по отдельности в два слова.

Вместе они не объяснялись никак.

Ровно та же беда, что и с мёртвой водой: набор мелочей, из которых по одиночке ничего не следует, а вместе получается что-то, чего я не могу определить.

Я подумал, что это, наверное, и есть моё главное невезение в этой жизни: я умею собирать такие наборы и не умею делать из них выводы.

Он ушёл в дом Асгейра — старейшины решили, что чужака надо кормить, а не гнать, и решили это, кажется, в основном потому, что гнать человека, пришедшего с севера, никому не хотелось.

Полукруг рассосался.

Я пошёл обратно в мастерскую и на полдороге, у сушильных навесов, обнаружил, что он идёт рядом.

Не догнал — именно шёл рядом, как будто нам по пути, хотя ему по пути не было.

— Ты смотрел на мои глаза, — сказал он.

Я не сразу нашёлся.

— Извините.

— Не извиняйся. Все смотрят. — Он сказал это без всякой обиды, буднично, как говорят о погоде. — Просто обычно смотрят и отводят. А ты смотрел, потом обошёл и посмотрел снова.

— Я проверял освещение.

Он остановился.

Повернулся ко мне целиком — не глазами, а лицом, как поворачивался ко всем.

— Проверял освещение, — повторил он.

И вот тут он улыбнулся. Немного, одним углом рта.

— Как тебя зовут?

— Стейн, сын Хальвара.

— Кассий, — сказал он. — Это не настоящее имя, но остальные всё равно не выговорят.

Он сказал это так просто, что я не сразу понял, насколько это странно.

— Скажи мне, Стейн, сын Хальвара, — продолжал он, — ты был на северной линии в этом месяце?

— Был.

— Что ты там видел?

Я хотел ответить что-нибудь короткое и вежливое.

Вместо этого сказал:

— Птицу, которая не кормится. Воду без течения. Сеть, которая выходит из воды чистой и без единого налёта. И лёд на горизонте, который стоит ровной линией и ближе, чем ему полагается.

Кассий помолчал.

— Сеть кто-нибудь ещё заметил?

— Все заметили. Её видело как минимум пятеро.

— Заметили, что рыбы нет, — сказал Кассий. — А что налёта нет — заметил ты один.

Я не ответил, потому что он был прав и потому что не понимал, откуда он это знает.

— Ровная линия, — повторил он. — Ты сказал: лёд стоит ровной линией. Как ты это увидел?

— В трубу.

— А чей вывод, что она слишком ровная? Твой или того, кто тебе дал трубу?

— Мой. Я и без трубы заметил.

Кассий кивнул.

Потом сделал вещь, от которой у меня по спине мурашки побежали: он снял с плеча тубус, открыл и вынул свёрнутый лист, развернул его и показал мне.

Это была карта побережья.

Рукописная карта, с сеткой и отметками по дням, с колонкой цифр вдоль всего берега.

Я таких не видел с прошлой жизни и в первый миг просто смотрел на неё — как смотрел бы на Кассия, превратись он сейчас в верблюда.

— Вот, — сказал Кассий, ведя пальцем вдоль линии берега. — Здесь я был двенадцать дней назад. Вода живая. Здесь, четыре дня спустя, — граница. Здесь и дальше на север — мёртвая.

Он посмотрел на меня — то есть повернул лицо.

— Граница за эти двенадцать дней сместилась к югу на девять с половиной вёрст, — сказал он. — Она движется. И движется сюда.

Я стоял, смотрел на карту и чувствовал, как внутри становится очень тихо.

Пять ночей подряд я лежал и хотел, чтобы кто-нибудь принёс мне данные. Любые.

Их принесли.

— Можно посмотреть? — сказал я.

— Смотри.

Я взял карту. Пальцы, помню, были неловкие.

Я нашёл наш фьорд. Нашёл границу мёртвой воды. Померил расстояние по сетке, пересчитал в вёрсты, прикинул скорость.

Получилось около трёх четвертей версты в сутки.

От границы до горловины нашего фьорда оставалось около двадцати вёрст.

Двадцать шесть дней.

Совет Фьордов был через четыре.

— Ты быстро считаешь, — заметил Кассий.

— Двадцать шесть дней, — сказал я.

— Двадцать четыре, — поправил он. — Ты взял скорость за все двенадцать дней. Возьми за последние четыре — она растёт.

Я пересчитал.

Он был прав.

Дальше я задал вопрос, который задавать не собирался.

— Что это?

— Я не знаю, — сказал Кассий.

— Вы шесть недель идёте вдоль берега и меряете. Вы должны иметь хотя бы догадку.

— Догадок у меня девять. — Он свернул карту. — Восемь из них я проверил и выбросил. Девятую пока не проверял.

— И какая девятая?

Кассий убрал карту в тубус, закрыл крышку и только потом ответил.

— Такая, которую я не стану произносить на улице через два дня после того, как ваш старейшина на площади назвал даты и не назвал имени.

Я замер.

— Откуда вы...

— Я в вашем посёлке пять часов, — сказал Кассий. — За пять часов мне это рассказали четыре раза. Один раз с сочувствием, два с осуждением и один с восторгом. — Он поправил лямку мешка. — Люди говорят. Это, как правило, единственный источник, который у меня есть.

Он двинулся дальше по тропе, потом обернулся.

— Стейн, сын Хальвара.

— Да.

— Твоя тварь. Которую убили на причале. Её ещё не сожгли?

— Нет. Завтра.

— Проводи меня к ней утром, — сказал Кассий. — И захвати то, чем ты меряешь.

Он пошёл к дому Асгейра.

Я стоял на тропе, пока он не скрылся, и разбирал по частям всё, что сейчас произошло.

Сухая обувь. Тропа за Плечом, которой нет. Глаза без радужки. Имя, которое он назвал ненастоящим прежде, чем его успели спросить. Карта с цифрами по дням — такая, каких в трёх фьордах не делает никто.

И то, что за весь разговор он ни разу не спросил меня о вратах.

Все спрашивают. Не сразу, не прямо, но спрашивают — это первое, что человек в клане хочет