Погрешность - Э. Шрайбер

у кого он проходит впустую, остаётся бледный шрам на запястье и надежда, что позже само откроется. Оно, вообще-то, часто открывается позже: в семь, в девять, в двенадцать.

А если к шестнадцати не открылось, проводят второй.

Он называется последний зов. Один раз, при всём посёлке, на площади у длинного дома.

Считается, что это милосердие: человеку дают ещё одну попытку, при свидетелях, с помощью старейшин.

После неё вопрос закрывается навсегда. Человек живёт дальше, зная своё место, и никто больше не спрашивает.

Мне исполнилось шестнадцать в середине лета.

Последний зов провели через четыре дня после дня рождения.

День был ясный и жаркий — редкость у нас, и от этого всё вышло ещё хуже, потому что в жару люди стоят дольше и никто не расходится.

Пришли, наверное, человек триста. Не из злорадства: последний зов — событие, на него ходят, как ходят на свадьбу или на спуск нового судна.

Стояли полукругом. Дети сидели на плечах у отцов, чтобы видеть.

Посреди площади лежит камень. Его специально для этого держат — плоский, серый, вытертый до блеска за сотни лет, и на нём за эти сотни лет сидели, наверное, человек двести таких, как я.

Я сел.

Астрид держала мою руку в своей. У неё сухая, лёгкая ладонь — это я помню лучше всего остального.

Она говорила слова, которые полагается говорить во время этого действа. Я не запомнил ни одного, хотя обычно запоминаю всё.

Потом она сказала: «Ищи».

И я стал искать.

Сначала площадь молчала — трёхсотенное молчание, которое давит хуже крика.

Потом люди начали переговариваться: сперва дети, потом взрослые, сперва шёпотом, потом вполголоса. Кто-то отошёл в тень. Кто-то принёс воду и передал по рядам.

Я слышал всё это очень отчётливо, потому что искать было нечего, и голова, не занятая делом, слушала, что происходит вокруг.

Один раз Астрид сжала мою руку — не подбадривая, а проверяя, здесь ли я ещё. Я кивнул.

Стена была ровная. Как всегда. Как во все сто с чем-то раз до этого.

Странно было другое. Я сидел на камне посреди трёхсот человек и ловил себя на том, что даже почти не расстроен.

Не потому, что смирился. Потому что не ждал ничего с самого начала и всю дорогу до площади знал, чем всё кончится.

Мне было не больно.

Мне было унизительно.

Это, как выяснилось, разные вещи и по-разному переносятся: боль проходит, а унижение просто занимает место и остаётся.

Час.

Потом Астрид сказала: «Довольно». И отпустила мою руку.

Люди стали расходиться — не сразу, а как расходятся, когда неловко: кто-то подошёл к отцу и что-то сказал, кто-то к матери.

Хельга стояла у края площади и смотрела прямо на меня, не отводя глаз. Это было единственное, что помогло мне встать с камня, не сгорбившись.

Вот и весь последний зов.

Я не вспоминал о нём полтора месяца, потому что не хотел.

Пожалуй, единственное место за всю мою вторую жизнь, где я вёл себя не как человек с методом, а как человек, которому стыдно.

Первые пустые сети пришли через девять дней после этого.

Девять дней.

Это я узнал не от Рольфа — это я посчитал сам, ночью, лёжа и глядя в потолок.

И вот тут начинается самое неприятное.

Я знаю цену такому счёту. Знаю лучше, чем кто бы то ни было в трёх фьордах: в прошлой жизни половина моей работы состояла в том, чтобы отличать совпадение от причины.

Две вещи случились подряд — это не значит, что первая породила вторую. Осень наступает после жатвы, но не из-за жатвы.

Я знал это как таблицу.

И всё равно полночи пролежал, пересчитывая девять дней.

Потому что вот в чём беда: чтобы отбросить совпадение, нужно знать настоящую причину.

А я её не знал. Я не знал даже, что во мне не так.

У меня вторые врата без первых, чего не бывает. Приезжий мастер за половину годовой доли сказал, что не встречал подобного и не слышал, чтобы кто-то встречал.

Человек, который не может объяснить сам для себя, что с ним не так, не имеет права утверждать, что он ни при чём.

Это была честная мысль. Она мне очень не понравилась.

Собрание созвали на третий день, и в этот раз оно было не в длинном доме, а на площади, потому что желающих было слишком много.

Я стоял с матерью и Хельгой. Отец — впереди, среди глав домов.

Бродир говорил четвёртым.

До него говорили о деле: Торкель — о том, что лодки не выйдут до Совета; Асгейр — о вышках и о том, что четвёртую надо всё-таки переставлять; кто-то из среднего края — о зимних запасах.

Бродир начал тоже с дела.

— Я не буду говорить про зиму, — сказал он. — Про зиму скажет тот, кто считает бочки, и он скажет лучше меня. Я скажу про другое.

Он подождал.

— Нас едят, — сказал он просто. — Четверо Скегги. Гейр. Четверо раненых. И мы до сих пор не знаем, почему это началось.

По площади прошло движение. Он попал точно: страх людей был не в том, что придёт ещё одна тварь. Страх был в том, что никто не понимает, откуда они берутся.

— Асгейр ходил на север, — продолжал Бродир. — Он вам скажет: рыбы нет, птица не кормится, вода мёртвая. Я спрашивал старых людей. Такого не помнят ни при моём отце, ни при его отце.

— И что ты предлагаешь? — спросила Астрид.

— Пока ничего. — Бродир развёл руками. — Я предлагаю сначала понять. Мы не можем воевать с тем, чего не понимаем.

И вот тут он сделал паузу.

Я потом много раз возвращался к этой паузе. Она была рассчитана до удара сердца.

— Я не хочу этого говорить, — сказал он.

Дальше он не сказал ничего, что было бы ложью.

Он не обвинил меня. Он ни разу не произнёс слова «проклятие», «вина», «изгнать».

Если бы кто-нибудь слово в слово записал его речь и принёс на суд старейшин, там не нашлось бы ни одной строки, за которую можно зацепиться.

Он просто назвал даты.

— Последний зов был в середине лета, — сказал он. — Через девять дней пришли первые пустые сети. Я не говорю, что одно от другого. Я говорю, что это первое, что случилось у нас необычного за много лет, и второе, что случилось