Погрешность - Э. Шрайбер

Он повернулся к площади.

— Меня учили: если хочешь понять, откуда беда, посмотри, что изменилось. Что изменилось у нас этим летом?

Молчание.

— Я честно спрашиваю, — сказал Бродир. — Пусть кто-нибудь назовёт другое. Я приму любое объяснение, кроме одного — «ничего не изменилось». Потому что рыба ушла, а рыба просто так не уходит.

Кто-то в толпе сказал негромко: «течение». Кто-то другой: «лёд».

— Может быть, — согласился Бродир немедленно. — Очень может быть. Я сам склоняюсь к течению, если хотите знать. — Он помолчал. — Но течение приходит и уходит каждый год, а мёртвая вода — впервые на памяти трёх поколений.

Из задних рядов кто-то крикнул — я не разобрал кто:

— А что ты предлагаешь-то?

И вот тут Бродир сделал то, чего я от него не ожидал и что напугало меня больше всей его речи.

Он рассердился.

— Ничего я не предлагаю! — Голос у него поднялся впервые за всё выступление. — Я старейшина, а не колдун. У меня в доме двое раненых и один утонувший племянник. Я не знаю, что делать. Я знаю только, что мы третью неделю сидим и делаем вид, что всё как обычно, а нас едят!

По площади прошло что-то похожее на выдох.

Он перевёл дыхание и продолжил уже тише — и от этого убедительнее:

— Я прошу об одном. Давайте перестанем бояться называть вещи. Мы взрослые люди, у нас у всех дети. Если кто-то думает, что знает причину, — пусть скажет, и мы обсудим и отбросим. Хуже, чем молчать и коситься друг на друга, уже не будет.

Он замолчал и сел.

Он не сказал ни слова про меня.

Все три сотни человек на площади в этот момент думали обо мне.

И самое скверное — я не мог даже толком его возненавидеть. Гнев его был настоящий, я это видел. Племянник его действительно утонул со Скегги.

Он говорил вещи, под которыми я бы и сам подписался: перестать бояться называть, обсудить и отбросить.

Он просто выстроил всё так, чтобы «назвать» и «отбросить» делали за него другие. И чтобы к моменту, когда до отбрасывания дойдёт дело, до Совета оставалось шесть дней.

Отец встал.

Я знал, что он встанет, и знал, что этого делать не надо. Не потому, что боялся за него.

Потому что уже видел, как это устроено. Бродир не выдвинул обвинения — значит, отвечать было не на что. А всякий, кто отвечает на невысказанное, тем самым признаёт, что оно высказано.

Отвечающий всегда проигрывает. Отец сам мне это сказал.

— Я скажу, что изменилось этим летом, — начал он.

И тут его перебила Астрид.

— Хальвар, сядь, — сказала она.

Она сказала это так буднично, что он сел.

Астрид поднялась — медленно, опираясь на палку, — и вышла на середину.

— Бродир задал вопрос, — сказала она. — Вопрос хороший. Я отвечу.

Она обвела площадь взглядом.

— Этим летом у нас изменилось три вещи, — сказала она. — Первая: мальчик Хальвара прошёл последний зов, и зов не ответил. Вторая: со стороны Ледяной бездны пришла мёртвая вода. Третья: у нас через шесть дней Совет Фьордов, на котором решается, чей дом получит голос на следующие десять лет.

Тишина стала совсем другой.

— Я не говорю, что одно от другого, — сказала Астрид, и это была та же самая фраза, слово в слово, и все её узнали. — Я говорю, что необычного этим летом случилось три штуки, а не две. И если мы принялись искать причины по совпадению дат, давайте искать честно и по всем трём.

Она пошла обратно на своё место.

— И вот что ещё, — добавила она, не оборачиваясь. — Мальчику шестнадцать. Он третьего дня поднял тревогу и тем спас верхний край. Кто в этом сомневается — пусть скажет мне в лицо, я старая, мне уже всё можно.

Никто не сказал.

Собрание разошлось без решения — и это, как я понял позже, и было решением.

Потому что раскол не объявляют. Он просто обнаруживается.

Вечером Рольф пересказал мне, кто что говорил, — он не собирался этого делать, но я попросил, и он не умел мне отказывать.

Примерно так. Половина посёлка считала всё сказанное про даты вздором и злым умыслом Бродира перед Советом.

Ещё четверть считала вздором, но не считала злым умыслом — «человек честно спросил, что изменилось».

А остальные не считали вздором.

Не «верили в проклятие». Именно — не считали вздором.

Это разные вещи, и вторая гораздо хуже. С верой можно спорить. С «мало ли, вдруг» спорить нельзя, потому что «мало ли, вдруг» ничего не утверждает.

— Асгейр за тебя, — перечислял Рольф, загибая пальцы. — Торкель молчит, но он вообще всегда молчит. Уна за тебя, она сказала, что за две ночи над тобой троих зашила и ей не до примет. Хаук... — Он замялся.

— Что Хаук?

— Хаук ругался. Матерно. — Рольф почесал в затылке. — На своих же ругался, из Серого Паруса. Сказал, что стоял с тобой на седьмой вышке и что если кому не нравится, тот пусть сходит и постоит там сам.

Я не ожидал этого и, кажется, впервые за три дня почувствовал что-то, кроме тяжести.

— А против кто?

— Стейн...

— Рольф.

Он вздохнул.

— Гест против, — сказал он. — С четвёртой вышки. Он вчера сменился и пришёл. Говорит, что не против тебя лично, а что «море считает». — Рольф скривился. — Ну и ещё человек двадцать. И Свенновы дружки. Сам Свенн лежит, ему не до того.

Гест.

Старик, который считал промежутки между вдохами чего-то в темноте и который сказал мне: «я привязываюсь».

Он мне нравился. Он был честен, спокоен и совершенно не суеверен в том смысле, в каком суеверен посёлок, — он просто наблюдал и делал выводы.

И он сделал вывод.

Дома в тот вечер было тихо так, как бывает, когда все трое думают об одном и никто не начинает первым.

Начала мать.

— Я хочу, чтобы ты знал одну вещь, — сказала она, не поворачиваясь от очага. — Астрид назвала три перемены. Их было четыре.

— Какая четвёртая?

— В середине лета Бродир потерял вторую лодку. — Ингрид помешала в котле. — Не потопил — продал. Ему нужны были деньги на что-то, и он