Погрешность - Э. Шрайбер

продал лодку южанам, тихо, через Скегги. Об этом знают человек пять в посёлке, и я одна из них, потому что жена Скегги мне рассказала. А теперь Скегги мертвы, и рассказать больше некому.

Я сел.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил я.

— Я понимаю, что это значит, — сказала мать спокойно. — Это значит, что человек, у которого меньше лодок, чем нужно для голоса на Совете, очень заинтересован, чтобы Совет говорил не о лодках.

— Так скажи!

— Кому? — Она наконец обернулась. — На площади? Против его слова — слово покойницы, пересказанное мной? Стейн, это не доказательство. Это сплетня. Он отговорится в два слова, а я после этого стану женщиной, которая от испуга за сына наговаривает на старейшину.

Она вытерла руки.

— Есть вещи, которые нельзя сказать, пока у тебя нет второго конца верёвки, — сказала она. — Иначе ты просто дёрнешь и останешься с обрывком.

Хельга, сидевшая у стены, вдруг фыркнула.

— А отец знает?

— Отец узнал сегодня, — сказала мать. — Час назад. Он сейчас ходит по берегу, потому что дома ему тесно.

Позже, уже в темноте, Хельга нашла меня во дворе.

— Ты будешь думать, — сказала она без предисловий.

— Буду.

— Не о том. — Она села рядом на колоду. — Я тебя знаю. Ты сейчас сидишь и всерьёз прикидываешь, а не могло ли быть так, что ты и правда как-то с этим связан.

Я промолчал.

— Ага, — сказала Хельга. — Значит, прикидываешь.

— Я не могу это отбросить, — сказал я. — Не потому, что верю. Потому что не могу доказать обратное.

— И не надо.

— Как это «не надо»? Это же...

— Стейн. — Она повернулась ко мне. — Ты доказать не можешь, и Бродир доказать не может. Разница между вами не в доказательствах. Разница в том, что ты не спишь третью ночь, а он спит прекрасно.

Она встала.

— Вот на это и смотри, — сказала она. — Не на даты. На то, кто как спит.

Ночью я не пошёл на Плоский камень.

Я лежал и раскладывал, и раскладывалось скверно.

Бродир не солгал ни разу. Он взял два верных факта и положил их рядом, и всё.

Он даже не стал утверждать, что между ними есть связь. Он предложил остальным сделать это самим. А люди, если им дать два факта и паузу, всегда соединяют их сами и потом считают вывод своим.

Я знал, как это опровергается. Опровергается это третьим фактом: нужно показать настоящую причину, и тогда совпадение рассыпается само.

Настоящей причины у меня не было. У меня были пять расхождений, снятых с северной линии.

И вывод из них, который звучал ещё безумнее, чем проклятие: с севера пришло нечто большое и голодное и сожрало всё живое на своём пути.

Скажи я это на площади — Бродиру не пришлось бы больше ничего делать.

И был ещё третий вариант, который я честно рассмотрел, потому что не рассматривать его было бы трусостью.

Что, если он прав.

Не в том смысле, в каком его поняла площадь. Не в смысле разгневанного моря.

А в простом: я — то, чего не бывает. Мёртвая вода — то, чего не бывает. Обе аномалии в одном месте, с разницей в девять дней.

Человек, который всю жизнь ищет закономерности, обязан заметить, что это тоже закономерность.

Я лежал в темноте и очень старался найти ошибку в этом рассуждении.

Ошибки не было. Была только нехватка данных.

А нехватка данных, как известно всякому, кто хоть раз работал с измерением, не опровергает гипотезу. Она просто не даёт её подтвердить.

Через шесть дней был Совет Фьордов.

Я уснул под утро с мыслью, которая мне очень не понравилась: что впервые в жизни я хочу, чтобы кто-нибудь принёс мне данные. Любые. Хоть какие-нибудь.

Через два дня в посёлок пришёл человек, который их принёс.

Глава 11. Чужак

Он пришёл с севера.

Это первое, что о нём сказали, и это же было первое, во что никто не поверил.

С севера не приходят. Не потому, что запрещено, — потому что оттуда некуда идти.

За Плечом берег обрывается, дальше только вода, лёд и то, что во льду. Дорога к нам ведёт с юга, от соседних фьордов. Всякий, кто появляется в посёлке, появляется оттуда.

Этот пришёл по северной тропе. Мимо седьмой вышки, мимо шестой, мимо четвёртой.

На четвёртой стоял Скьольд, сменивший Геста три дня назад и оттого несший вахту особенно ретиво. Он спустился с настила и видел, как чужак проходит мимо.

Я в это время был в мастерской и узнал последним, как всегда узнаёшь последним то, что обсуждает весь посёлок.

Прибежал Рольф.

— Там человек, — сказал он с порога, задыхаясь. — Чужой. У длинного дома. С севера пришёл.

— Откуда?

— Вот и все спрашивают откуда. — Рольф вытер лоб. — Стейн, пойдём. Ты должен это увидеть.

Брин, не поднимая головы от верстака, сказал:

— Иди.

И добавил, когда я уже был у двери:

— И держись поодаль.

У длинного дома стояло человек шестьдесят.

Не толпа — так, полукруг на почтительном расстоянии, какой собирается вокруг чего-то, что ещё не решили, опасно оно или нет. Впереди стояли Асгейр и двое старейшин. Бродира не было. Астрид была.

Чужак сидел на ступени длинного дома.

Первое впечатление было — ничего особенного.

Средний рост, худой, лет сорока на вид. Дорожная одежда неместного покроя: плотная, серая, обшлага застёгнуты на костяные штифты, каких у нас не делают.

За спиной небольшой мешок и длинный кожаный тубус, вроде тех, в каких южные торговцы возят бумаги.

Оружия при нём не было. Ни ножа на поясе, ничего.

Обувь у него была сухая.

Вот это я отметил сразу, ещё не понимая, зачем я это отмечаю.

От седьмой вышки до посёлка день ходу, а дождь льёт вторые сутки. Обувь должна быть мокрая насквозь, рант в глине, на голенищах корка соли от брызг.

Обувь была чистая и сухая.

— Я не купец, — говорил он в этот момент. Голос ровный, негромкий, с едва слышным незнакомым выговором — не южным, я южан слышал. — И не искатель приключений. Я пришёл смотреть на воду.

— На воду, — повторил Асгейр.

— На воду. Я шесть недель иду вдоль берега