Погрешность - Э. Шрайбер

— Так вот. — Кассий отвернулся к дыму. — На юге — один из десяти. И это считая тех, у кого открылись одни-единственные и больше никогда ничего не откроется.

Я стоял и пересчитывал это в уме, потому что с первого раза оно не укладывалось.

Один из десяти.

У нас на канате в конце лета стояло восемьдесят человек. По их счёту с вратами из них было бы восемь.

— Это не может быть правдой, — сказал я.

— Это правда, — сказал Кассий. — И это самое интересное, что есть в ваших краях. Гораздо интереснее вашей мёртвой воды, если хочешь знать моё мнение.

— Почему так?

— Не знаю.

Он сказал это спокойно, ровно таким же тоном, каким говорил и всё остальное. Мне понадобилось время, чтобы понять, насколько редко я слышал эти два слова от взрослого человека.

— Есть объяснения, — продолжил он. — Половина из них верна, но недостаточна. У вас ритуал проводят каждому ребёнку — не тем, за кого заплатили, а каждому, бесплатно, и повторяют, если не вышло. На юге до ритуала допускают тех, чья семья может себе позволить, а остальным просто не приходит в голову, что у них что-то есть. Это объясняет разницу. Но не в семь раз.

— А что объясняет в семь раз?

— Вот это я и хочу выяснить, — сказал Кассий.

Он помолчал.

— И вот тебе ещё одна вещь, которую ты, вероятно, никогда не проговаривал, потому что вырос внутри неё, — сказал он. — Ты знаешь, почему с вами не воюют?

— С нами? — Я усмехнулся. — С нами воевать нечего брать. У нас камень и рыба.

— У вас почти незамерзающие бухты, промысел и торговые пути, — сказал Кассий. — Брать есть что, и не одна империя это считала. Просто когда садишься считать, выходит вот что: чтобы взять ваш берег, нужно высадить на камни войско, где каждый десятый чего-то стоит, против людей, где стоит чего-то каждый второй. И эти люди дома, в скалах, знают тут каждую луду, и им отступать некуда.

Он пожал плечами.

— Вас мало, — сказал он. — Но счёт у вас лучше.

Я стоял и смотрел на дым, и мне было неуютно.

Не от новости. От того, что шестнадцать лет я прожил внутри этого счёта и ни разу его не заметил.

«Врата есть у половины» было для меня такой же данностью, как то, что вода мокрая. А данности не считают. Их не с чем сравнивать, пока не придёт кто-то со стороны и не назовёт другое число.

Я всю жизнь гордился тем, что умею мерить.

И только что выяснилось, что мерить я умею только то, о чём догадался спросить.

Вечером Асгейр позвал нас обоих есть.

Стол был обычный: похлёбка, хлеб, вяленая треска, немного пива. Сидели вчетвером — Асгейр, его жена, Кассий и я.

Кассий ел хлеб с похлёбкой.

Рыбу не тронул.

Жена Асгейра заметила это первой и, как всякая хозяйка, немедленно решила, что ему не понравилось.

— Свежая, — сказала она с обидой. — Вчерашняя, я сама вялила.

— Я вижу, что хорошая, — сказал Кассий. — Я не ем рыбу.

— Совсем?

— Совсем.

— Больной?

— Нет. — Он отломил хлеба. — У нас дома не едят.

— Где это «у вас»?

— Далеко.

И всё. Разговор пошёл дальше — Асгейр стал спрашивать про южные лодки, — а я сидел и в третий раз за день отмечал одно и то же: он не соврал ни в одном слове и не сказал ничего.

«У нас дома не едят». Где дом? Далеко.

Я поймал себя на том, что складываю это в тот же список, куда положил сухую обувь и гряду.

И на том, что мне неприятно это делать.

Потому что за один день этот человек сделал для меня больше, чем весь посёлок за шестнадцать лет.

Он сказал мне, что я ни при чём, — и сказал это не чтобы утешить, а потому что видел такое двадцать два года назад. И он два часа работал со мной так, будто я ему ровня.

А я сидел за столом и составлял на него список.

Мы вышли вместе. Он вызвался проводить меня.

— Завтра я иду вдоль берега на юг, — сказал Кассий. — Хочу проверить, как далеко зашла граница по эту сторону. День туда, день обратно.

— Зачем на юг? Она же идёт с севера.

— Затем, что вчера я померил её только с одной стороны, — сказал он. — Одно измерение — это не измерение.

Я остановился посреди тропы.

Он произнёс это ровно тем же тоном, каким я сам сказал бы это, — как очевидность, которую неловко проговаривать вслух.

Одно измерение — это не измерение.

Я это себе постоянно твержу и ни разу не слышал ни от одного человека.

— Я пойду с вами, — сказал я.

— Знаю, — сказал Кассий. — Поэтому и сказал вслух.

Он пошёл дальше.

— Выходим до рассвета, — бросил он через плечо. — И спроси у отца. Спроси по-настоящему, а не поставь перед фактом.

Рольф ждал меня у калитки.

Он сидел на камне в темноте, и по тому, как он сидел, я понял, что ждёт давно.

— Ты весь день был с ним, — сказал он.

— Был.

— Стейн. — Он потёр колени. — Я не собираюсь тебе указывать. Ты умнее меня, и все это знают, включая меня. Но я тебе скажу, что говорят.

— Скажи.

— Что мальчик Хальвара с утра до ночи ходит с чужим, который пришёл с севера. — Рольф сказал это ровно, без выражения, будто повторял заученное. — Что они вдвоём резали тушу. Что до этого не было ни тварей, ни чужих, а теперь есть и то и другое.

— Кто говорит?

— Да все понемногу. — Он пожал плечами. — Не со зла. Просто так говорят.

Я стоял и думал о том, что за день узнал больше, чем за весь месяц, и что каждый час этого дня теперь работает против отца.

— Он сказал мне, что видел таких тварей двадцать два года назад, — сказал я. — На юге. Задолго до меня.

Рольф поднял голову.

— Это же хорошо!

— Это отлично. Только