Погрешность - Э. Шрайбер

— Правильно, — согласился отец.

— Тогда почему у тебя такое лицо?

Отец усмехнулся — коротко и невесело.

— Потому что правильно, — сказал он. — Если бы он был неправ, я бы знал, что делать. А он прав, и линию действительно надо чинить, и средний берег действительно надо предупредить. И при этом к весне выйдет так, что северные посты содержит Совет, а исполняет Бродир, и мои люди стоят на чужом берегу и знают чужие камни, а мой дом не держит ничего.

Он потёр лицо.

— И упрекнуть его будет не в чем, — сказал он. — Ни единым словом. Он всё сделал ради людей.

— А это ради людей?

— Да, — сказал отец. — В том и дело, что да. Одно другому не мешает, Стейн. Это я и пытался тебе объяснить три недели назад, а ты, по-моему, не понял.

Кассия я нашёл там же, где он был весь день, — у сарая на краю площади, откуда видно и дверь длинного дома, и рейд.

Он ни разу не подошёл ближе. Я потом понял почему: чужак, который стоит у дверей Совета, — это разговор, а чужак у сарая — просто чужак.

— Ну? — сказал я.

— Что «ну»?

— Вы четыре часа слушали. Скажите что-нибудь.

Кассий смотрел на воду.

— Скажу три вещи, — сказал он. — Первая: ваша старуха умнее всех, кто сегодня говорил, и она единственная, кто вслух признал, что не знает, как правильно. Это редкость.

— Вторая?

— Ваш отец сегодня проиграл и понял это раньше всех в зале. Он держался хорошо.

Я ждал третью.

Кассий помолчал дольше, чем обычно.

— Третья вот какая, — сказал он. — За четыре часа не было принято ни одного неверного решения. Ни одного, Стейн. Линию надо чинить не раз в четыре года наспех — правда. Линию надо содержать сообща — правда. Средний берег надо предупредить, и лучше людьми, которые видели тварь вблизи, — тоже правда. Половина на половину — единственное, что можно решить, когда не знаешь.

— И что в этом плохого?

— Ничего, — сказал Кассий. — В том и дело.

Он наконец повернул ко мне лицо.

— Я за пятьсот вёрст видел много скверных решений, — сказал он. — Скверное решение опасно ровно один раз: его принимают, оно даёт плохой итог, все ругаются и переделывают. А вот когда цепочка из десяти верных решений даёт итог, которого никто не хотел, — это ломает голову. Потому что переделывать нечего. Каждое звено защищено, и защищено честно.

— Значит, кто-то её собрал.

— Или не собирал, — сказал Кассий. — Так бывает и само. Люди хотят хорошего, каждый по-своему, и получается вот так.

Он отвернулся к воде.

— Проверить можно только одним способом, — добавил он. — Посмотреть, кому цепочка выгодна. Не по словам. По итогу, когда всё уляжется.

— И кому?

— Через полгода узнаем, — сказал Кассий. — Если будет кому узнавать.

Он сказал это без всякой значительности, буднично, как говорил всё, — и я почему-то до самого дома не мог отделаться от ощущения, что он ответил на мой вопрос гораздо точнее, чем мне показалось.

Ночью я лежал и раскладывал.

Получалось так.

Северная линия переходит под общее ведение. Это правильно.

Половина людей отца уходит на средний берег. Это тоже правильно, и я сам, будь я на месте Астрид, решил бы так же.

Через двадцать дней вода придёт сюда.

На семи вышках между нами и Плечом останется вдвое меньше людей, чем стояло в этом месяце, и стоять на них будут не те, кто ходил там сорок лет.

Я перевернул это и так и эдак.

Ни в одном месте не было вранья. Ни одного решения, о котором можно было бы сказать: вот здесь ошиблись.

И при этом итог мне очень не нравился.

Я лежал в темноте и думал, что где-то в этой цепочке есть звено, которого я не вижу, — и что я никогда не найду его, если буду искать ложь.

Потому что лжи в ней не было.

Я тогда так и не додумал эту мысль до конца.

Мне оставалось на это двадцать дней.

Глава 15. Вторая волна

Клан разъехался за три дня.

Я не думал, что это будет так заметно. Гости приезжали неделю, стояли на рейде, шумели, ели, спорили — а потом ушли, и посёлок остался не такой, каким был до них.

Пустее.

Вместе с чужими лодками ушли и наши.

Половина людей отца — семеро мужчин, из них четверо с открытыми вратами, — ушла на средний берег на второй день после Совета.

Провожали их у причала, как провожают на промысел: с мешками, с сухарями, с наказами не дурить.

Гейра среди них уже не было. Гейр лежал за посёлком, под камнями.

— К весне вернутся, — сказал отец, глядя вслед.

Он в это не верил, и я это слышал.

На северную линию поставили новых.

Это тоже было правильно, и я устал повторять себе, насколько это было правильно.

Совет взял линию под общее ведение — значит, стоят на ней теперь не люди чьего-то дома, а люди Совета, набранные со всех берегов и сменяемые по общему списку.

Так честнее. Так и должно быть.

Вот только вместо семи человек, знавших эти скалы с детства, на семи вышках оказалось четверо, и трое из них были не наши.

Гест остался.

Его хотели снять — по списку выходило, что четвёртая теперь за домом с южного берега, — и он пришёл к Асгейру и сказал, что не пойдёт. Асгейр спросил почему. Гест сказал: «Двадцать лет».

Больше он ничего не объяснял, и его оставили, потому что спорить со стариком, который двадцать лет добровольно берёт худшую вахту в клане, никому не хотелось.

Я видел его перед уходом на пост. Он шёл через посёлок с мешком за плечом, маленький, сухой, и на ходу проверял узел на верёвке, которую всегда носил с собой.

— Опору так и не выправили, — сказал он мне вместо приветствия.

— Знаю. Не успели.

— Ну и ладно, — сказал Гест. — Я привязываюсь.

Шесть дней ничего не происходило.

Это были странные шесть дней. Мы работали — я у Брина, отец на воде, Хельга где придётся, —