Погрешность - Э. Шрайбер

И живой.

Человек, который двое суток идёт за такой тварью и возвращается живым, — это уже вопрос сам по себе.

Хельга с тремя вратами и семью годами практики продержалась четыре минуты и лежит теперь с раздробленным плечом.

Шестнадцать человек держали двух в горловине и не убили ни одной, пока не подошли остальные.

А он ходил за одной двое суток.

Значит, одно из двух: либо он её не догнал — и тогда почему нельзя об этом сказать? Либо догнал.

Оба ответа были плохие.

Первый — потому что тварь тогда всё ещё где-то там, между шестой и седьмой вышкой, и об этом надо предупредить Асгейра сегодня же.

Второй — потому что я тогда вообще не понимал, кто сидит рядом со мной на земле.

Я спросил его про седьмую вышку на следующее утро — прямо, без подходов.

Он сказал: «На седьмой всё в порядке, парень жив, я его видел».

И это была правда.

Через три дня парень пришёл в посёлок со сменой, живой и невредимый, и рассказывал у длинного дома, что видел на скалах чужого человека, который шёл ночью без огня. И что чужак ему помахал.

Про тварь он не рассказывал ничего.

Он её не видел.

Отец нашёл меня вечером во дворе.

Я сидел на колоде и ничего не делал.

— Ты уводил верхнюю улицу, — сказал он.

— Уводил.

— Двадцать три двора. Все вышли.

— Один не вышел сразу. Я потерял время.

— Все вышли, Стейн.

Он сел рядом.

Мы долго молчали.

— Я всё думаю, — сказал я наконец, — что если бы сигнал прошёл по линии, как положено, у нас был бы час. За час мы бы успели поставить людей у сараев, а не на причале.

— Успели бы.

— И Хравн бы не полез опрокидывать лодку один.

— Не полез бы.

— И Хельга не была бы одна на открытом месте четыре минуты.

Отец не ответил.

Я поднял голову.

— Отец. Сигнал не прошёл, потому что на линии стоят новые люди, которым не сказали, чем учения отличаются от не учений.

— Да.

— А новые люди стоят там, потому что линию передали под общее ведение.

— Верно.

— А под общее ведение её взяли, потому что вышки приходили в негодность. И негодны они были только потому, что четыре года их чинил тот дом, чья очередь, а очередь никогда не совпадает с временем, когда можно снять людей с промысла.

— Да, — сказал отец.

— И в этой цепочке нет ни единой лжи или ошибки.

— Нет.

Я смотрел на свои руки.

— Тогда с кого теперь спрашивать? — сказал я.

Отец очень долго молчал.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Я тридцать лет глава в этом доме и не знаю. Знаю только, что завтра у нас похороны четверых, и что Бродир на них будет стоять с таким же лицом, как я. И что он не будет притворяться ни разу.

Он встал.

— Навести сестру, — сказал он. — Она ещё не спит.

Ночью я поднялся на Плоский камень.

Не для попытки.

Просто оттуда видно фьорд весь, и я хотел увидеть, сколько огней осталось в посёлке.

Их было меньше, чем месяц назад.

Я сидел на холодном камне и в первый раз за всё это время думал не о том, кто виноват и что я упустил.

Я думал о том, что до прихода воды осталось двенадцать дней.

И вот тогда я сделал то, чего не делал ни разу за шестнадцать лет: перестал считать себя переменной в чужой задаче.

Всю жизнь я мерил то, что мне давали померить. Доску, которую принёс Брин. Вышку, на которую послал Асгейр. Тушу, к которой позвал Кассий.

Я делал это хорошо — лучше всех вокруг, знал это и втайне этим гордился. И ни разу, ни единого раза не выбрал задачу сам.

Я не выбирал, потому что мне казалось, что без врат выбирать нечего.

Двенадцать дней.

Я сидел и раскладывал, что у меня есть.

Врат нет. Драться не могу. Голоса на Совете нет и не будет. Слова моего никто не послушает — за месяц это доказано трижды.

Есть руки. Есть дерево.

Есть то, что я знаю про дерево лучше, чем кто-либо в трёх фьордах, включая Брина. Это не гордыня, это просто правда: у Брина сто восемь лет опыта, а у меня то, чего опыт не даёт.

Есть то, что я знаю, как эти твари двигаются. Я мерил одну из них два часа. Она несимметрична. У неё лишние суставы. Она не отталкивается и не переносит вес. Она устроена не для движения.

Есть то, что я знаю, как устроен наш посёлок. Каждая свая на причале. Каждый лодочный сарай. Каждый настил, который я сам перебирал.

Сегодня утром они обошли причал и пошли берегом, потому что причал мы держали, а берег нет.

Мы отдали им берег, потому что думали как люди, которые ждут гостей с воды.

А надо было думать как человек, который знает, где что сломается.

Я просидел на камне до рассвета и спустился с ясной головой — первый раз за месяц.

Я не мог остановить мёртвую воду.

Я не мог убить ни одной твари.

Но я знал каждую доску в этом посёлке, и у меня было двенадцать дней.

И, спускаясь по тропе, я поймал себя на том, что впервые за очень долгое время не задаю себе вопрос, зачем мне открывать врата.

Мне было не до них.

Глава 16. Плата

Хоронили на второй день.

У нас не жгут и не насыпают курганов. У нас кладут под камни, за посёлком, на склоне, где земли на локоть и дальше сплошная скала.

Каждому своя груда, и каждый год кто-нибудь из родни приходит и подкладывает камень. По тому, насколько высока груда, видно, сколько человек ещё помнят.

Четверо в тот день. Хравн, двое из дома Серого Паруса, приезжий.

Пятым был Гест.

За приезжим приехали с его берега на третий день и увезли — так положено, если родня успевает. Остальных клали свои.

Хравна клали мы с Брином и ещё четверо. Он был тяжёлый.

Пока мы его несли, я всё думал о том, что в последний раз разговаривал с ним