Погрешность - Э. Шрайбер

в человеке, — этого человека не убивают. Клан не убивает своих; за это отвечают перед всеми шестью берегами, и никакой старейшина такого не подпишет.

Его отводят на луды при отливе. Оставляют. И уходят.

Если к утру человек жив — значит, море его не взяло, значит, причина не в нём, и клан перед ним виноват и платит виру.

Если не жив — значит, взяло. Значит, море получило то, чего хотело, и больше не придёт.

Я, когда мне впервые об этом рассказали лет в семь, спросил, а как же те, кто просто не умеет плавать.

Мне тогда сказали, что это глупый вопрос.

К колодцу я пошёл сам.

Рольф пытался меня отговорить, потом пытался пойти со мной, потом сдался и пошёл всё равно, шагах в десяти позади, делая вид, что просто идёт туда же.

У колодца стояло человек пятнадцать.

Разговор оборвался не сразу — сперва меня заметили двое, потом остальные, и получилось так, что тишина шла по кругу, как расходится волна.

Гуннар стоял у сруба.

Он был похож на Хравна. Я раньше не замечал, а тут увидел сразу: тот же тяжёлый лоб, та же манера стоять чуть косо, перенеся вес на одну ногу.

— Пришёл, — сказал он.

— Пришёл.

— И зачем?

— Услышать своими ушами, — сказал я. — Мне пересказали. А пересказ всегда врёт.

Кто-то в стороне хмыкнул — не зло.

Гуннар кивнул, будто это был правильный ответ.

— Тогда слушай своими ушами, — сказал он. — Я два дня назад положил брата под камни. Ему было сорок четыре года, и он ни разу в жизни ни с кем не подрался. Он полез переворачивать лодку, чтобы закрыть проход, потому что больше некому было, и его достали под этой лодки.

Он говорил ровно. Не кричал, не наступал.

— Я хочу знать за что, — сказал Гуннар. — Не «кто виноват». За что. Понимаешь разницу?

— Понимаю.

— Мне сказали: вода мёртвая, идёт с севера, дней через девять будет тут. Хорошо. Я верю Асгейру. Я его тридцать лет знаю его. — Он положил ладонь на сруб. — Только это объясняет, откуда взялись твари. Это не объясняет, за что.

— За что не объясняет ничего, — сказал я. — Никогда. У всего есть причина, но не у всего есть понимание «за что».

Гуннар посмотрел на меня долго.

— Складно говоришь, — сказал он. — Слишком складно для шестнадцати лет.

Я промолчал, потому что на это отвечать было нечего.

— Тогда объясните мне вот что, — сказал я потом. — Почему я?

Гуннар посмотрел на меня.

— А ты сам не слышишь? — спросил он.

— Слышу.

— Ну вот.

— Мне нужно от вас, а не от них.

Гуннар подумал. Он вообще думал перед каждым словом — не потому, что хитрил, а потому что был из тех людей, которые говорят редко и оттого медленно.

— Я это не выдумал, — сказал он наконец. — Полмесяца назад я про тебя вообще не думал. Я про тебя знал, что ты Хальваров и ворот чинишь.

Он повёл рукой в сторону посёлка.

— А потом стало так, что куда ни придёшь — говорят. У сушила говорят, на причале говорят, у меня в доме баба говорит. Даты называют. И не дураки называют, а старейшина при трёх сотнях человек.

— Он не сказал, что это я.

— Не сказал, — согласился Гуннар. — Он спросил, что у нас этим летом изменилось. И никто ему не ответил.

Он помолчал.

— Я полмесяца слушал, — сказал он. — Слушал и ничего не думал, потому что мне было незачем. А потом вытащил своего брата из-под лодки.

Я стоял и молчал.

— Вот тебе весь мой ответ, — сказал Гуннар. — Я не умнее посёлка. Я обычный человек, и я не знаю, что там с водой, со льдом и с этими вашими замерами. Я знаю только то, что мне все говорят полмесяца подряд. И когда у меня спросили, чего я хочу, — я сказал то, что у меня в голове лежало.

— То есть если бы не говорили, вы бы не пришли.

— Не пришёл бы, — сказал он.

Я никогда не забуду, как он это сказал.

Без стыда, без вызова, ровно — как человек, признающий очевидное.

— Я тебе зла не желаю, — сказал Гуннар. — Я тебя мальчишкой помню. Ты у нас на дворе три года назад ворот чинил, и ворот с тех пор ходит лучше нового. Я не хочу, чтобы ты умер.

— Вы просите плату кровью.

— Прошу.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказал Гуннар. — Не одно. Если ты ни при чём — ты выйдешь. Так говорит обычай.

— Обычай складывали, когда в воде было холодно и больше ничего, — сказал я. — В той воде сейчас то, что берёт лодки целиком. От Скегги остались одни вёсла.

По кругу прошло движение.

Гуннар отвёл глаза — первый раз за весь разговор.

— Я об этом думал, — сказал он.

— И?

— И всё равно прошу, — сказал он. — Потому что я больше ничего не могу сделать. У меня брат под камнями, и я ничего не понимаю, а это единственное, что мне оставили предки на такой случай.

Он снял ладонь со сруба.

— Иди домой, Стейн, сын Хальвара, — сказал он. — Ты хороший парень. Ничего личного я к тебе не имею.

И вот это оказалось хуже всего.

Я шёл обратно и всю дорогу думал, что мне было бы легче, если бы он меня ненавидел. С ненавистью можно спорить. С ней можно даже что-то сделать.

А человек, который не желает тебе зла и всё равно просит оставить тебя на лудах, — с этим сделать нельзя ничего.

Отец вернулся вечером, и по нему было видно, что он уже всё знает.

Он сел, не снимая куртки.

— Гуннар пришёл к старейшинам, — сказал он. — Час назад. С ним ещё девять человек.

— Девять?

— Девять. — Отец потёр лицо. — Двое — родня тех, что из Серого Паруса. Один — с четвёртой вышки, сменщик Геста. Остальные так.

Он говорил ровно, как всегда, когда было плохо.

— Что они просят?

— Ничего не просят. — Он