Погрешность - Э. Шрайбер

Раскладывал.

Итак. Клан требует плату кровью — не весь клан, десять человек, но десяти человек хватает, чтобы собрать Совет.

Основание: даты. Последний зов в середине лета, через девять дней первые пустые сети. Плюс то, что я хожу и меряю, чего никто не понимает.

Против: показания Кассия — он видел таких тварей двадцать два года назад, когда меня не было на свете. Замеры границы. Расчёт скорости.

Я разложил это по столбцам и понял, что мои доводы весят меньше.

Не потому, что они хуже. Потому что они требуют, чтобы человек посчитал, а даты — нет. Даты просто ложатся рядом, и всё.

И тут я дошёл до того места, куда шёл весь вечер и куда мне не хотелось идти.

Я спросил себя: а что, если согласиться.

Не по вере. Ради арифметики.

Одну ночь на лудах при отливе можно пережить. Я плаваю, я северянин, я знаю эти камни, там есть места, где стоишь по грудь.

Вода холодная, но одну ночь человек в холодной воде живёт, если не мечется и не сидит на месте.

Если я доживу до утра — обвинение снимается. Насовсем. И с отца снимается, и с матери, и с Хельги, у которой не работает рука.

И через полгода на Совете никто не сможет ничего сказать про дом Хальвара, потому что море уже сказало.

Одна ночь.

Я досчитал до этого места и остановился, потому что понял, что рассуждаю точно так же, как рассуждал Бродир, когда продавал лодку: ставлю всё, что есть, на один ход, потому что не вижу другого.

И ещё потому, что вспомнил четыре целых весла.

Лодка Скегги не разбилась. Она просто перестала быть лодкой.

В той воде сейчас не только холод.

Я лежал в темноте и понимал: мысль «одну ночь можно пережить» пришла мне в голову не от смелости.

А потому, что мне очень хотелось, чтобы у этой задачи было решение, которое зависит от меня.

Это, наверное, самое опасное, что может случиться с человеком, привыкшим считать: когда очень хочется определённого ответа, всегда находится расчёт, который к нему приводит.

Погрешность ложится в удобную сторону.

Я знал это про себя.

И всё равно пролежал до рассвета, пересчитывая, сколько на лудах при полной воде остаётся мест, где можно стоять.

Их было четыре.

Глава 17. Отказ

Дощечки я отдал Кассию накануне вечером.

Их было пять. Посёлок целиком, все три спуска к воде, замеры проходов, старая насыпь над промоиной с южной стороны и расчёт: двенадцать ударов сердца, восемь гарпунов, если стоят четверо.

Он разбирал их долго — дольше, чем я ожидал, и это было приятно.

— Тут ошибка, — сказал он наконец.

— Где?

— Не в счёте. — Он положил палец на дощечку с насыпью. — Ты пишешь: четверо с гарпунами. А кто эти четверо? Ты их назвал по именам?

— Нет.

— Назови. — Кассий вернул дощечку. — Не потому, что это важно для дела. Потому что, когда у тебя завтра спросят «а кто будет стоять на насыпи», ты должен ответить именами, а не числами. Числа — это лишь замысел. А имена — это уже работа.

Я просидел с этим до середины ночи.

Четверо у насыпи. Торкель — гарпун, восемь шагов, лучший в посёлке. Асгейр — сам вызовется, его не надо спрашивать. Хаук от Серого Паруса — он стоял со мной на седьмой вышке, я думаю, он не откажется.

Четвёртым я хотел записать Свенна и сразу вычеркнул, потому что у него ребро.

Вписал Ольгерда.

Ольгерд с его сундуком, одержимым духом плохой просушки, который в бою у сараев стоял в горловине и подавал вперёд гарпуны.

Я долго смотрел на эти четыре имени и понял, почему Кассий велел их написать.

Пока это были лишь числа, я решал задачу.

Когда это стали имена, я начал отвечать за то, что решил, и за тех, кого выбрал.

Утро было ясное.

Это тоже почему-то запомнилось: за весь месяц не было ни одного ясного утра, а в то, единственное, вышло солнце — низкое, осеннее, но настоящее, и фьорд под ним лежал синий вместо серого.

Я проснулся рано и вышел во двор.

Мать была уже там — а она в то утро, я думаю, и не ложилась. Она развешивала бельё — в такое утро, за час до Совета, на котором будут решать, вязать ли её сына на камни, она развешивала бельё.

Я стоял и смотрел.

— Не смотри так, — сказала она, не оборачиваясь. — Мне надо чем-нибудь занять руки, иначе я начну говорить, а говорить сейчас нечего.

— Мама.

— Не надо.

Она защипнула очередную рубаху и только тогда обернулась.

— Скажу одно, — сказала она. — Что бы там ни решили, ты сегодня выйдешь оттуда своими ногами. Так или иначе.

— Что значит «так или иначе»?

Мать посмотрела на меня и ничего не ответила.

Она вернулась к белью, а я пошёл к Брину — потому что стоять во дворе и думать о том, что означает «так или иначе», было невыносимо.

Брин работал.

Он всегда работал. Я думаю, если бы посёлок горел, Брин закончил бы паз, а потом уже вышел смотреть.

— Пришёл, — сказал он.

— Пришёл.

— Дощечки отдал?

— Отдал.

Он кивнул и продолжил строгать.

Я стоял, не зная, куда девать руки, и в конце концов взял метлу и начал сметать стружку — то самое бессмысленное дело, которым занимался в этой мастерской в первый месяц.

Через какое-то время Брин сказал, не поднимая головы:

— Я вчера сходил, посмотрел твою насыпь.

Я перестал мести.

— И?

— Плохая насыпь, — сказал Брин. — Ты прав. Сложится с одного удара по третьей свае, если бить с южной стороны.

Он отложил рубанок.

— И вот что скажу тебе как мастер, — сказал он. — Ты за два дня в одиночку нашёл на этом берегу единственное место, где можно поставить ловушку без единой доски и без единого гвоздя. Не потому, что ты умный. Потому что ты знаешь материал.

Он посмотрел на меня.

— Это ремесло, Стейн. Не врата. Ремесло. — Он вернулся к работе. — Запомни это на сегодня.

Совет собрали в полдень, в длинном доме, и двери, как всегда, держали открытыми.

Народу пришло больше, чем на