Погрешность - Э. Шрайбер

И отвечать не «я так посчитал», а объяснять. Человеку, который держит лопату, нужно понимать, зачем он ею машет, иначе он будет махать плохо.

К концу второго дня я охрип.

К концу третьего заметил, что вопросов почти не задают.

Гуннар пришёл, как и обещал.

Он появился на рассвете первого дня, с лопатой на плече, встал в общий ряд и за три дня не сказал мне ни одного лишнего слова.

Работал хорошо и молча — тем ровным манером, каким работают люди, привыкшие делать много и не быстро.

На второй день, когда мы вдвоём выбирали грунт из-под третьей сваи, он вдруг спросил:

— А ты почему решил, что она сложится внутрь, а не наружу?

— Потому что сваи вбиты с наклоном к склону, — сказал я. — Они всю жизнь держат насыпь от сползания вниз. Если убрать опору снизу, вся масса пойдёт туда, куда её тянет, а тянет её вниз и внутрь.

Гуннар подумал.

— Складно, — сказал он.

И больше не спрашивал.

Я потом сообразил, что это было то же самое слово, которое он сказал мне у колодца, — «складно говоришь», — и что тогда оно значило одно, а теперь другое.

На третий день он всё-таки заговорил снова.

Мы обедали — сидели на брёвнах у края тропы, все девять, и ели то, что принесли из посёлка.

Гуннар сел рядом со мной. Не напротив, не в стороне — рядом. И, как я понял по общему движению, это заметили все.

— Ты вот что скажи, — начал он, не глядя на меня. — Тот приезжий. Он правда видел такую в другом море?

— Правда.

— И записи есть?

— Он говорит, есть. В Сеймаре.

Гуннар пожевал.

— Я к чему, — сказал он. — Если весной кто-то пойдёт с обозом на юг, я бы сходил.

Я перестал жевать.

— Вы?

— А чего. — Он пожал плечами. — Я не старейшина, у меня спрашивать некому. Лодки у меня нет, дом брата теперь мой, а в доме баба и трое. К весне управятся без меня три месяца.

Он посмотрел на меня в первый раз за весь разговор.

— Мне это надо, — сказал он. — Мне надо знать, за что.

Я не знал, что отвечать.

— Я вам скажу вещь, которая вам не понравится, — сказал я наконец.

— Говори.

— Даже если в Сеймаре подтвердят, вы не узнаете «за что». Вы узнаете «откуда». Это разные вещи. «За что» там не будет.

Гуннар долго молчал.

— Знаю, — сказал он. — Я, парень, не дурак, я просто медленный. Я это ещё у колодца понял, когда ты сказал.

Он собрал крошки с колен.

— Только «откуда» — это тоже хоть что-то, — сказал он. — А «за что» мне никто нигде не даст, ни в Сеймаре, ни в длинном доме, ни на лудах. Я это тоже понял.

Он встал и пошёл к лопате.

Я сидел на бревне и думал, что пять дней назад этот человек просил оставить меня на камнях, а сейчас собирается весной идти на юг, чтобы прочесть чужие записи.

И что не изменилось при этом ничего, кроме одного: ему дали, чем занять руки.

Насыпь сложилась на четвёртое утро.

Мы подрубили последние две сваи и отошли, и она стояла ещё сколько-то. Я успел уже подумать, что просчитался.

А потом она просела вся разом, с низким мягким звуком, будто кто-то большой сел на плохую скамью.

Пыль стояла долго.

Когда осела, в тропе была яма: пять с небольшим шагов глубиной, шесть с половиной поперёк, с обрушенным южным краем и рваным северным.

Люди стояли и смотрели.

— Стейн, — сказал Ольгерд.

— Что?

— А как теперь лес возить?

Я открыл рот и закрыл.

Об этом я не подумал ни разу. Ни на одной из пяти дощечек, ни за три дня, ни за все ночи, что я это считал.

Южная тропа — единственная, по которой в посёлок возят лес волоком. Я только что перекопал единственную дорогу, по которой к нам приходит материал.

— Никак, — сказал Асгейр за моей спиной.

Он подошёл, встал рядом, посмотрел в яму.

— Никак, — повторил он. — До весны никак. Потом закидаем.

— Я не подумал.

— Знаю, что не подумал. — Асгейр сплюнул. — Я подумал. Позавчера.

Я обернулся.

— И промолчали?

— И промолчал, — сказал он спокойно. — Потому что лес до весны нам всё равно не нужен, а если бы я сказал при всех, у нас сегодня было бы полдня спора, и половина ушла бы со словами «дорогу ломать не дам». — Он повернулся ко мне. — Запомни это тоже. Иногда старший по работе молчит не потому, что не заметил.

Он хлопнул меня по плечу — впервые за семь лет — и пошёл распоряжаться насчёт брёвен для настила.

Ещё два дня ушло на то, что оказалось важнее самой ямы.

Стоять.

Я думал, что достаточно сказать четверым, где встать.

Оказалось, что четверых надо поставить, показать, куда бить, потом отвести и поставить снова.

Потом ещё раз: на третий раз выяснилось, что Ольгерд и Хаук стоят так, что при броске один задевает другого древком.

Отрабатывали шесть раз.

На пятом Торкель сказал:

— Хватит уже.

— Не хватит, — сказал я.

— Мальчик.

— Не хватит, — повторил я. — Если мы делаем это в шестой раз при свете и налегке, то в темноте, с мокрыми руками и когда орут, мы сделаем это как в третий. А третий был плохой.

Торкель посмотрел на меня, посмотрел на Асгейра, ничего не сказал и встал на место.

Отработали шестой.

На третий раз я придумал ещё одну вещь, за которую мне потом было и стыдно, и не стыдно одновременно.

Я велел им отрабатывать в темноте.

Не в сумерках — в настоящей темноте, за полночь, при одном факеле у ямы и без факелов у людей. Пришлось будить. Ругались все, кроме Асгейра, который молча встал первым и этим закрыл вопрос.

Выяснилось вот что.

При свете четверо стояли ровно и бросали хорошо.

В темноте Ольгерд не увидел края ямы и подошёл на два шага ближе, чем надо. А два шага у той ямы означают, что при промахе ты не отступишь: за спиной ничего.

Мы вбили колышки.