Погрешность - Э. Шрайбер

Потом крики стали реже и злее.

Потом донёсся звук, который я слышал раньше только один раз и узнал мгновенно: треск ломающегося дерева. Не одной доски — сразу многих.

Ольгерд шевельнулся.

— Сараи, — сказал он.

— Стой на месте.

— Я и стою.

Он стоял. Он простоял так, наверное, полчаса, ни разу не сойдя с колышка, и всё это время у него ходили желваки.

С насыпи посёлок не виден.

Это я тоже не учёл, хотя должен был: южная тропа идёт по склону за гребнем, и оттуда видно только небо над крышами. Если в посёлке горит, зарево заметно. Если не горит — не видно ничего.

Не горело.

Я цеплялся за это первые полчаса как за единственное известное мне число: не горит, значит, лампы не опрокинули, значит, они ещё не в домах.

Потом сообразил, что это ничего не значит.

Огня нет и там, где всех уже убили.

Хаук считал вслух.

Не громко, себе под нос, но в тишине было слышно.

— Сорок один... сорок два...

— Что ты считаешь? — спросил Торкель.

— Дыхания.

— Зачем?

— Затем, что если не считать, я начну думать, — сказал Хаук. — А думать мне сейчас нельзя, у меня в посёлке двое.

Торкель помолчал.

— Считай, — сказал он.

И через минуту начал считать сам, вполголоса, только не дыхания, а что-то своё.

Я стоял и не считал ничего.

Впервые за всю мою вторую жизнь я не мог заставить себя считать.

Числа приходили — сколько людей внизу, сколько времени прошло, сколько ударов сердца до рассвета — и рассыпались, не удерживаясь ни на чём.

Как будто у меня отобрали единственный инструмент и оставили с пустыми руками.

Внизу что-то тяжело ухнуло, и крики поднялись волной.

Я потом много раз возвращался к тому часу и всякий раз находил в нём одно и то же.

Я всю жизнь жаловался, что мне не дали силы. Всю жизнь считал, что моя беда — в закрытых вратах, и что будь они открыты, всё было бы иначе.

В ту ночь у меня отняли не силу.

У меня отняли возможность действовать — а это, как выяснилось, совсем другое и куда хуже.

Врата или не врата, руки или голова — не имело значения ничего.

Я стоял в двух верстах от места, где решалось, останутся ли живы отец, мать и сестра, и не мог ни помочь, ни узнать, ни даже посмотреть.

Есть беспомощность от слабости. С ней я прожил шестнадцать лет и притерпелся.

А есть беспомощность от расстояния.

Она хуже, потому что от слабости можно тренироваться, а от расстояния нельзя ничего.

Гуннар за весь час не сказал ни слова.

Он стоял крайним слева, чуть выше остальных, и смотрел не вниз по тропе, а вбок, на склон. Я сначала решил, что он отвлёкся, и хотел одёрнуть.

Потом сообразил, что он стоит правильнее всех нас.

— Ты смотришь на склон, — сказал я.

— Смотрю.

— Почему?

— Потому что снизу его первым увидит тот, кому уже поздно, — сказал Гуннар. — А сверху всегда виднее.

Он говорил не отрываясь от склона.

— Я так на волка стоял, — добавил он. — В молодости, у нас на выпасе. Волк по тропе не ходит. Волк ходит там, где ты не смотришь.

Я записал это в голове — под тем же заголовком, под которым лежало «носком чувствуешь колышек».

Вещи, которые люди знают и не считают знанием.

Торкель начал говорить примерно на середине второго часа.

Не со мной — вообще. Он рассказывал, как в позапрошлом году ходил на луденя и как у них порвало сеть, и рассказывал подробно, длинно, с именами и мелочами, и мы все слушали и молчали.

Потом Хаук вставил что-то про южные снасти.

Потом Асгейр рассказал, как ставили вторую вышку при его отце.

Я стоял и слушал взрослых мужчин, которые в двух верстах от смерти своих родных стояли на посту и разговаривали про снасти, — и понимал, что это не равнодушие и не выдержка.

Это то же самое, что счёт дыханий у Хаука.

Просто у них у всех руки были заняты гарпунами, и занимать оставалось только голову.

Свенн простоял час.

На втором он подошёл ко мне.

Я знал, что он подойдёт, знал даже примерно когда, и всё равно не придумал, что сказать.

— Стейн.

— Нет.

— Ты даже не выслушал.

— Ты хочешь вниз.

Свенн не стал отпираться.

— Там мой отец, — сказал он. — И там наш дом. У нас три двора у сараев, все три с той стороны, откуда трещало.

— У всех там кто-нибудь.

— Знаю. — Он перехватил гарпун. — Поэтому и говорю тебе, а не ухожу молча.

Я стоял и понимал, что это тот самый случай, о котором предупреждала Хельга.

Люди не бегут, когда страшно. Люди уходят с поста, когда за спиной их дом, — уходят спокойно.

— Если ты уйдёшь, нас четверо, — сказал я. — Расчёт был на четверых, ты пятый, ничего не сломается.

— Значит, можно.

— Значит, можно.

Я помолчал.

— И ещё, — сказал я. — Ты пойдёшь с ребром, ночью, вниз по склону, к тому, что ломает сараи. Один.

— Не один. — Свенн мотнул головой в сторону тропы. — Там Хравнов племянник с двумя, они ниже стоят, при факеле. Я к ним.

Я знал, о ком он. Трое парней его возраста, из тех, с кем он вырос и с кем всю жизнь ходил рядом.

— Иди, — сказал я.

Он пошёл. На повороте оглянулся.

— Стейн.

— Что.

— Хорошая яма, — сказал Свенн. — Правда хорошая. Ты не думай, что зря.

Через четверть часа после того, как он ушёл, оно пришло.

Я не увидел.

Первым увидел Гуннар — потому и смотрел на склон.

Он не крикнул. Он поднял руку.

Мы все повернулись.

Оно шло по тропе снизу, ровно, не разгоняясь, — той самой походкой без подготовки, которую я видел на причале и которую невозможно ни с чем спутать.

Одно.

Крупное — крупнее той, что мы мерили с Кассием: длиннее на добрых полтора шага.

Оно шло к яме.

Дальше было двенадцать ударов сердца, и я их прожил медленнее, чем что-либо