Погрешность - Э. Шрайбер

Асгейр даже не посмотрел вниз. Он взял его за шиворот и поднял на ноги одной рукой, не переставая говорить, — и говорил он вот что:

— Торкель — к причалу. Хаук — к сараям, там твои. Я к длинному дому.

Хаук встал, мотнул головой и побежал, не сказав ни слова.

— А я? — спросил я.

Асгейр посмотрел на меня одну секунду.

— Ты — куда сможешь, — сказал он.

И побежал.

Я до сих пор считаю, что это было самое честное, что он мог мне сказать.

Он не отправил меня в безопасное место, потому что безопасных мест нет. Он не поставил меня в строй, потому что я не боец.

Он сказал правду: делай, что сможешь. И побежал по своим делам, потому что у него дел было больше.

Первое, что я сделал, — остановил четверых.

Они бежали снизу, от сараев, вверх по нижней улице, и собирались свернуть в проулок между домом Ольгерда и старым сушилом — самая короткая дорога к длинному дому, все её знают.

— Не туда! — заорал я. — Через двор Торкеля!

Они не остановились.

Тогда я встал у них на дороге.

Я до сих пор не понимаю, откуда во мне это взялось. Четверо взрослых мужчин, все с оружием, все бегут, и я поперёк.

— Проулок узкий, — сказал я, когда они всё-таки встали. — Четыре шага. Если она войдёт за вами, вы там не разойдётесь и не выйдете.

— Она за нами не идёт!

— Вы уверены?

Он не был уверен.

Они пошли через двор Торкеля.

Я потом думал, чем это было — трусостью или расчётом.

Ни тем, ни другим.

Просто в узком месте в темноте с оружием за спиной человек не думает про ширину прохода, потому что он всю жизнь ходил этим проулком и ни разу не мерил его шагами.

А я мерил.

Десять дней назад, с сажнем и дощечкой, при свете, никуда не торопясь.

Вот и вся разница между нами.

Дальше я бежал вверх и по дороге кричал.

Не «спасайтесь» и не «сюда». Я кричал то, что знал.

Что настил у второго сарая не держит больше троих. Что за кузней тупик и туда нельзя. Что если гнать её вниз по нижней улице, она выйдет прямо на дом Гуннара, где вдова и трое.

Кто-то слушал. Кто-то нет.

Один раз мне ответили: «Иди отсюда, мальчик».

Я пошёл дальше и продолжил кричать, потому что больше делать было нечего, а это делать я мог.

Кассия я встретил на нижней улице через сотню шагов.

Он шёл — не бежал, шёл, — и шёл против общего движения: все двигались вверх, к длинному дому, а он вниз, к воде.

— Сколько их? — спросил он вместо приветствия.

— Десять. Одну мы взяли на насыпи. Значит, девять.

Он остановился.

— Ты посчитал?

— С тропы, до того как спустился.

— Хорошо. — Он развернулся и пошёл рядом со мной, теперь уже вверх. — Тогда меняю. Мне нужно к длинному дому.

— Почему?

— Потому что девять — это на четыре больше, чем может выдержать берег, — сказал Кассий. — Значит, часть пройдёт мимо берега. Значит, они будут там, где больше всего людей.

Я побежал.

Он пошёл быстрее.

Свенна мы нашли между складом и стеной кузни.

Это узкий проход — три шага, я его мерил, — и он тупиковый: с дальнего конца заложен поленницей ещё с осени.

Тварь стояла у входа в проход. Не заходила: ей было туда не пройти плечами.

Она разбирала стену.

Кузня сложена из плитняка на глине, и тварь вынимала камни передней конечностью — не била, а именно вынимала, по одному, спокойно, как разбирают кладку каменщики.

В проходе, в дальнем конце, стоял Свенн.

Он стоял правильно. Даже тогда, глядя на это, я успел отметить, что он стоит правильно: боком, гарпун в здоровой руке, спина к поленнице.

И что толку от этого не будет никакого, потому что стену разберут раньше, чем он устанет.

Двое парней бежали нам навстречу по улице.

Я узнал обоих. Это были те, с кем он вырос: Хравнов племянник и Ингвальд, сын кузнеца.

— Там Свенн! — крикнул я.

Они пробежали мимо.

Не остановились. Не замедлились. Не посмотрели.

Тогда я о них не подумал вообще ничего. Вспомнил только через два дня — и с тех пор помню.

Тут важно не соврать, потому что от этого зависит слишком многое.

Они не были трусами.

Я знаю обоих с детства.

Хравнов племянник в позапрошлом году в шторм пошёл за борт за чужой снастью — за чужой, не за своей, — и его вытаскивали втроём.

Второй прошлой зимой тащил на себе от Козьего мыса человека с переломанной ногой шесть вёрст.

Они не были трусами.

Они просто в ту секунду бежали, и я думаю, что если бы кто-нибудь из них остановился — остановились бы оба.

Никто не остановился.

Так это и работает: не подлость, не расчёт, а то, что никто не сделал первого шага, и через три секунды делать его стало уже поздно, потому что они были уже далеко и уже бежали.

Свенн потом ни разу о них не заговорил.

Ни разу за всё то время, что было дальше, ни одним словом, — и вот это, я думаю, сказало о нём больше, чем всё, что он сделал в ту ночь.

— Она занята, — сказал Кассий.

— Что?

— Она разбирает стену. Она не смотрит по сторонам. — Он говорил быстро, ровно, без всякого волнения, будто объяснял что-то по карте. — Времени у нас на один заход. Ты можешь дойти до конца прохода по крыше склада?

Я посмотрел.

Крыша склада — дерновая, покатая, старая. Я перебирал на ней обрешётку два года назад и знал: она держит одного человека, если идти по стропилам, и не держит, если идти между.

— Могу.

— Тогда иди и вытащи его через поленницу. Разбери её сверху, там сухая кладка, она сама поедет. Он выйдет с той стороны, во двор кузни.

— А вы?

— А я займу её на это время.

Я успел спросить только одно:

— Чем?

Кассий уже шёл к твари.

— Собой, — сказал он.

Дальше я работал руками, и это единственная причина, по которой я вообще что-то помню.

Крыша.