Погрешность - Э. Шрайбер

Свенн оглянулся назад, вниз по улице — туда, где лежала вторая, с вывернутыми задними, и где десять человек добивали то, что «само упало».

Потом спросил Кассию в спину:

— А у кузни?

— Что у кузни.

— Ты стоял перед ней. Я видел.

— Стоял, — сказал Кассий, не оборачиваясь и не сбавляя шага.

— И она тебя не тронула.

— Не тронула. Ей было чем заняться. Потом подошли эти пятеро.

Он не соврал ни в одном слове.

Он стоял перед ней — правда. Она его не тронула — правда. Пятеро подошли — правда.

Он просто не сказал, в каком порядке.

Я тогда этого не заметил.

Свенн, кажется, заметил. Он открыл рот — и закрыл.

— Ага, — сказал он вместо всего.

И больше не спрашивал.

Я думаю, он в ту минуту решил, что не хочет знать ответ.

Последние двести шагов до площади идут в гору.

Мы бежали втроём. Свенн отставал и не просил ждать; я один раз обернулся, увидел, что он идёт, и больше не оборачивался.

Кассий бежал впереди.

Он бежал — вот это я запомнил отчётливо, потому что до той ночи ни разу не видел, чтобы он двигался быстрее шага, — и бежал так, как бегут люди, которые опаздывают, а не которые спешат.

На последних шагах он сказал, не оборачиваясь:

— Стейн. Что бы там ни было — не лезь вперёд меня.

Открытое место перед длинным домом — это площадь, где стоит камень.

Тот самый, на котором я просидел час в середине лета.

В ту ночь там дрались.

Их было три.

Двух держали те, кого поставили кольцом вокруг длинного дома, — держали по краям площади, растянув строй, и держали, судя по всему, давно и на пределе.

Третью держали посередине.

Она была другая.

Это первое и единственное, что я успел про неё понять, пока бежал: она не такая, как те. Дальше времени на понимание не осталось, потому что она не давала на себя смотреть.

Все, кого я видел до неё, стояли или шли, а рывок делали редко и коротко — раз в несколько ударов сердца, и между рывками их можно было разглядывать.

Эта не останавливалась.

Она прыгала. От человека к человеку, без промежутков, без подготовки, без единой секунды, когда её можно было бы застать на месте.

Люди вокруг неё не дрались, а уворачивались, и всё, чего они добивались, — остаться живыми ещё на один заход.

Я насчитал двенадцать человек в этом кольце.

Двенадцать взрослых мужчин с топорами и гарпунами, из них не меньше половины с открытыми третьими вратами, — и они не наступали. Они уходили.

В середине, ближе всех к ней, стояли двое.

Слева — Бродир.

Справа — отец.

Плечом к плечу.

Я не знал, что об этом думать, и до сих пор не знаю.

Тридцать один год они не могли поделить угодья у Козьего мыса.

Месяц назад Бродир называл на площади даты, чтобы у отца отняли голос, а у меня — жизнь. За неделю до той ночи он публично заступился за меня и этим забрал у отца последнее.

А в ту ночь они стояли рядом, в первой паре, и работали в лад, как работают люди, которые тридцать лет знают друг друга слишком хорошо, чтобы мешать.

Кассий вышел на площадь первым и встал.

Я догнал его через пять шагов.

— Плохо, — сказал он.

Я не успел спросить, что плохо.

Потому что он закричал.

Я не думал, что человек способен так кричать.

Он не сорвался и не завизжал: голос остался тем же, ровным и негромким по тону.

Но он ударил так, что его услышали все на площади, все двенадцать в кольце, кольцо у длинного дома и, как мне потом говорили, причал.

— Держите её на месте! Пять ударов сердца, не меньше! На месте!

И площадь его послушалась.

Вот это до сих пор кажется мне самым невероятным из всего, что было в ту ночь.

Чужак, которого здесь знают неполный месяц, крикнул с края площади — и двенадцать человек, которые полчаса не могли к ней подступиться, начали сходиться в кольцо.

Не потому, что поверили. Потому что им наконец сказали, что делать.

Они пошли смыкаться.

И на четвёртом или пятом шаге Бродир оступился.

Там, у камня, площадь идёт с еле заметным уклоном не в ту сторону, и после дождя в этом месте стоит вода.

Я знал про этот уклон. Я его мерил. Я говорил про него Асгейру в позапрошлом году, вместе с насыпью, — и мы не переделали, потому что руки не доходили.

Он не упал. Он просто поехал ногой и потерял полшага — ровно столько, чтобы не успеть закрыться.

Отец шагнул вбок и закрыл его собой.

Он сделал это не из прощения и не из великодушия. Он вообще, я думаю, не успел понять, кого закрывает.

Он бы сделал то же самое для кого угодно.

В этом и весь ужас.

Она не ударила.

Вот чего не ждал никто, и я в том числе: до той секунды они били — конечностями, наотмашь.

Эта схватила.

Она взяла отца поперёк корпуса — быстро, без замаха, тем движением, каким подхватывают с земли вещь, — и швырнула.

Она швырнула его в длинный дом.

Он ударился в кровлю выше двери, и кровля не выдержала, и он прошёл её насквозь.

Тело вылетело с обратной стороны.

Оно упало на дальнем скате и сползло по нему вниз, и падало уже не как человек, а как то, что перестало быть человеком, — переломанное во всех местах.

Я побежал.

Я не решал бежать. Я не помню перехода между тем, как стоял, и тем, как бежал; между этими двумя вещами у меня в памяти ничего нет.

До ступеней длинного дома было тридцать шагов.

Этого времени хватило.

Пока она бросала — она стояла.

Одиннадцать сомкнулись вокруг неё, и вот теперь это было кольцо, а не одиннадцать уворачивающихся людей.

Торкель заорал что-то, чего я не разобрал. Они держали её на месте, и она рвалась, и они держали.

Раз.

И тогда открылась дверь длинного дома.

Оттуда пошёл крик — детский, много голосов сразу, и плач.

Два.

Кто-то на площади заорал, чтобы заперли дверь.

Три.

Я узнал её сразу.

Она пыталась выйти наружу.

За её спиной, в дверном проёме, была Хельга — она держала мать