Погрешность - Э. Шрайбер

Мать смотрела не на тварь. Она смотрела вправо, на дальний скат кровли, где лежало то, что сползло по нему вниз.

Я знаю, что говорила Хельга. Я потом спросил.

Она говорила: «Мама, назад. Мама. Назад».

Четыре.

Тварь дёрнулась в кольце, и кольцо подалось.

Не разорвалось — подалось, на полшага, в ту сторону, где стояли ступени.

Между ней и матерью не осталось никого.

Мне оставалось десять шагов.

Глава 21. Пять секунд.

Сердце пропустило удар где-то на десятом шаге. Я это отметил лишь мимолётом.

Шаги я тоже не помню.

Помню только, что земля под ногами была с уклоном, а я бежал поперёк, и меня всё время сносило вправо.

Тот же самый уклон.

Тот, на котором за полминуты до этого оступился Бродир. Тот, про который я говорил Асгейру два года назад. Тот, который надо было переделать, и мы не переделали, потому что руки не доходили.

Тридцать шагов — это недолго.

Взрослый человек проходит их шагом за полминуты, а бегом — за пять секунд.

Тридцать шагов — это от нашего порога до колодца, от мастерской Брина до третьей сваи, от камня на площади до дверей длинного дома.

Тридцать шагов — ничто.

В ту ночь их хватило ровно на то, чтобы человек, стоявший на другом конце площади, успел умереть, а всё остальное успело случиться.

Раз.

Кольцо смыкается. Одиннадцать человек берут её в круг, и я вижу это сбоку, на бегу, и вижу, что делают это правильно и быстро.

Двадцать шагов.

Два.

Дверь длинного дома открывается, и оттуда идёт крик.

Пятнадцать.

Три.

Кто-то орёт запереть дверь, и никто её не запирает, потому что в дверях стоит женщина, а за женщину держится однорукая девушка, и обе они смотрят не туда, куда надо смотреть.

Двенадцать.

Четыре.

Кольцо подаётся.

Нож я не метал.

Потом мне об этом говорили разное и говорили лестное, и я устал отнекиваться.

Я не метал.

Хельга четыре года учила меня, что нож не метают. Нож — это последнее, что у тебя есть, и, выпустив его из руки, ты остаёшься с пустыми руками перед тем, кто вооружён.

Она повторяла это, наверное, раз двести. Я знал это лучше, чем собственное имя.

Третье правило. Самое важное из трёх.

Я нарушил его на бегу, не вспомнив о нём ни на четверть удара сердца, — а после обнаружил, что не могу даже толком устыдиться.

Она учила меня выживать в стычке с человеком.

То, что шло к дверям длинного дома, человеком не было, и правило к нему просто не относилось. Я это понял потом, когда стал разбирать.

А в ту секунду я его не нарушал и не соблюдал — я про него не помнил. В такую ночь выученного нет вовсе. Есть только то, что успеешь сделать.

Я выхватил его на бегу и швырнул.

Не бросил, не метнул — швырнул, как швыряют камень в собаку. Всей рукой от плеча, без замаха и без прицела.

Прицеливаться было некогда, а держать его дальше бессмысленно: ножом я бы этой твари не сделал ничего.

Я швырнул его в огромную тушу с десяти шагов.

Промахнуться было невозможно.

И я попал в глаз.

Про её голову я тогда не думал вовсе и собирал её потом по обрывкам — из того, что успел ухватить глазом на бегу, и из того, что видел уже в четырёх шагах от неё.

Глаза у неё были не там, где у зверя. Их было много, и они сидели по всей голове вразброс — не парами, не рядами, а как будто кто-то взял горсть и швырнул, а они прилипли где попало.

Так что попасть в глаз с десяти шагов, швыряя не глядя, было не то чтобы вероятно.

Но и не то чтобы чудом.

Сосчитать их я потом уже не мог — считать было не по чему.

Но и по памяти выходило не меньше двух десятков: на морде, на лбу, на скулах, два даже на нижней челюсти. Если бросить в такую голову что-нибудь острое, попасть в глаз — дело почти обычное.

Все шестнадцать лет мне объясняли, что моя удача только в дереве. В ту секунду я впервые в жизни получил другую — и она оказалась не чудом, а просто плотностью целей.

Тварь дёрнула головой.

На одну секунду — не больше — она перестала идти к ступеням и повернулась ко мне.

Это была пятая.

И вот тут во мне сломалась стена.

Я не знаю, как это описать.

Всю жизнь у меня внутри, в том месте, где у людей врата, была ровная стена. Не запертая дверь — отсутствие её вовсе.

Я приходил туда сто сорок шесть раз, вёл по ней рукой и находил одно и то же: гладкую поверхность без косяка, без петель, без малейшего намёка на то, что здесь когда-нибудь предполагался проход.

В ту секунду я даже не думал.

Мне нужна была сила. Нужна была так, как никогда, — и я ударил.

Я ударил в эту стену всей своей волей и всем, что во мне на тот момент было.

И она поддалась. Но не открылась.

Врата открываются — я знаю, как это, у меня есть вторые, они открылись в девять лет тихо и сами. Было закрыто, стало открыто, и ничего больше.

Здесь сломалось.

Внутри пошло по краю — не звуком, но я до сих пор помню это как звук.

В ровном месте образовалось отверстие, у которого не было ни формы, ни границ. Края у него были рваные. Я это чувствовал так же ясно, как чувствую сучок под рубанком.

И через него хлынуло.

Больно не было.

В тот момент я не думал о боли вовсе.

Было слишком много всего сразу — больше, чем в человека может поместиться.

Как если бы всю жизнь тебе перекрывали воздух, а потом перестали это делать, и он хлынул весь, и сразу.

Я оглох.

Не по-настоящему — я слышал и крик, и Торкеля. Но всё это отодвинулось и стало каким-то плоским.

А на его место пришло то, для чего у меня нет слов. Ближе всего — как если бы весь посёлок разом надавил на меня сверху.

И ещё одно, о чём я не догадался тогда и сообразил гораздо позже.

Я не почувствовал того, о чём рассказывают