Погрешность - Э. Шрайбер

К вечеру я обнаружил, что на меня смотрят.

Не так, как смотрели раньше. Раньше смотрели на запястье — четверть секунды дольше, чем нужно, я эти четверть секунды научился считывать в семь лет.

Теперь смотрели в лицо.

И не отводили глаз, когда я смотрел в ответ.

Двое из тех пятерых, что стояли у кузни. Женщина с верхней улицы, которую я в ту ночь выводил из дома. Парень со второго сарая, которого я не знал по имени. Скьольд, тот самый сменщик Геста, который на Совете говорил «с середины лета» и не договаривал.

Скьольд подошёл, когда я слезал с кровли во второй раз.

Постоял.

— Слушай, — сказал он. — Я тогда на Совете...

— Я помню.

— Я не то хотел сказать.

Он потоптался и ушёл, не досказав, — и я до сих пор не знаю, что именно он не то хотел сказать и что хотел.

Я тогда об этом не думал.

Я думал о том, что за один день всё в посёлке стало по-другому, а во мне ничего не изменилось: я так же не мог драться, так же ничего не понимал и так же был бесполезен в бою.

Просто теперь я стоял на ступенях, когда всё кончилось.

Оказалось, что для людей этого достаточно.

Свенн работал на сараях.

С ребром, которое ему трогать было нельзя, — Уна запретила прямо, при мне. Он всё равно пошёл и таскал доски левой, а правой придерживал, и к вечеру побелел так, что его увели силой.

За весь день он не сказал никому ни слова.

Я знаю, потому что спрашивал у тех, кто с ним работал. Ни слова — ни ругани, ни просьбы, ничего. Показывал руками, брал и нёс.

Его дружки в тот день были на другом конце посёлка.

Оба.

Я не знаю, случайно или нет, и не хочу знать.

Мать в тот день пекла.

Я зашёл домой в полдень — за верёвкой, потому что своя порвалась, — и застал её у очага с тестом.

В доме было чисто. Не прибрано наспех, а вымыто: пол, стол, лавки. Куртка отца висела на крюке, шкот лежал там, где он его оставил, но всё остальное было выскоблено так, как выскабливают перед праздником.

— Мама.

— Верёвка в сенях, — сказала она, не оборачиваясь. — Вторая полка, слева.

— Мама.

— Стейн.

Она сказала это ровно, и я замолчал.

Потом она вытерла руки о передник и сказала уже другим голосом:

— Хлеб нужен. Всегда. И есть что-то тоже нужно.

И вернулась к тесту.

Я взял верёвку и ушёл, и всю дорогу до кровли думал о том, что вот это, наверное, и есть то, что мне всю жизнь не могли объяснить: люди в горе не рыдают, а делают.

Хельга третий день чинила сеть.

Одной рукой, придерживая зубами, — сеть, которую всё равно некому и негде было ставить, потому что лодки не выходили и вода была мёртвая.

Она это знала.

И чинила.

Кассий нашёл меня, когда я в очередной раз слезал с кровли.

Он был плох — я это увидел сразу, потому что за месяц привык к его ровности, а тут ровности не было. Он двигался медленнее обычного и держался прямее, чем нужно, — так держатся люди, которым нехорошо и которые не хотят, чтобы это было видно.

— Садись, — сказал он.

Я сел на нижнюю ступень.

Он не сел. Он встал напротив, шагах в двух, и стоял.

Долго.

— Что? — спросил я наконец.

— Ничего. Смотрю.

— На что?

— На тебя, — сказал Кассий.

Я потом узнал, что он делал.

Тогда я не знал ничего и просто сидел на ступеньке, и мне было неуютно — так, как бывает, когда на тебя смотрят слишком долго и слишком внимательно, а ты не понимаешь зачем.

Он смотрел, наверное, с полсотни ударов сердца.

Потом отвернулся.

— Ты сегодня целый день работал наверху, — сказал он.

— Работал.

— Устал?

Я подумал.

И вот тут в первый раз заметил.

Я не устал.

Я почти весь день занимался ремонтом крыши — менял стропило, тесал обрешётку, таскал дёрн пластами по склону, — и не устал.

Спина не ныла. Руки не гудели. Ладони были стёрты, но стёрты снаружи, а внутри ничего не тянуло.

Я поднял руку и посмотрел на неё.

Она не дрожала.

Ночью дрожала — я помнил это отчётливо, я тогда стоял на ступенях и разглядывал её, — а сейчас нет.

— Нет, — сказал я. — Не устал.

Кассий кивнул.

Он не удивился. Он именно кивнул — так, будто получил ожидаемое.

— И спал ты сегодня сколько? — спросил он.

— Не спал.

— Совсем?

— Совсем, — сказал я.

Он молчал довольно долго.

— Хорошо, — сказал он потом.

— Что хорошо?

— Ничего хорошего, — сказал Кассий. — Я неудачно сформулировал.

Он потёр лицо. У него дрожали пальцы — я это видел ещё утром, когда он пил воду.

— Слушай меня внимательно, — сказал он. — Я тебе вчера велел не тянуться туда. Ты не тянулся?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем, — сказал я. — Я весь день на кровле.

— Хорошо. — Он опять сказал «хорошо» и опять поморщился. — Продолжай в том же духе.

— Почему?

— Потому что я тебе объясню, и объясню полно, — сказал Кассий. — Но не сегодня.

— Вы это говорите шестой раз.

— Седьмой, — сказал он. — Я считаю.

Я разозлился.

Впервые за все дни, что его знал, — по-настоящему разозлился, и, наверное, это было накопившееся, и, наверное, дело было не в нём.

— У меня отец погиб на дальнем скате кровли, — сказал я. — А я эту кровлю сегодня чинил весь день. Кровлю, через которую его бросили. А вы вчера что-то сделали с тварью и свалились без памяти, и никто не знает почему.

Кассий выслушал не перебивая.

— Три вещи, — сказал он. — Первая: я вчера потратил все свои силы, что в моём состоянии у меня были, и до сих пор не могу нормально соображать. А то, что я тебе собираюсь сказать, надо говорить точно — а сейчас из точного я могу только ещё раз потерять сознание.

— Вторая?

— Вторая: ты