Погрешность - Э. Шрайбер

Хоронили на второй день, как и сказал Асгейр.

Погибших было одиннадцать.

Их называли на площади накануне, по порядку, и этот порядок я помню до сих пор — хотя половину из них знал только в лицо.

Одиннадцать человек из посёлка в четыреста дворов. За одну ночь.

Отца клали последним.

Так вышло не нарочно.

Камни носят все и на все груды разом — иначе за день не управиться. А кладку каждой ведёт своя родня, и Астрид обходит их по очереди, начиная с тех, у кого родни меньше: чтобы у каждой груды всякий раз стояло больше людей, а не меньше.

У нашего дома родни было довольно, и наша очередь пришла к вечеру.

Камни носят от осыпи, шагов за двести.

Это тяжёлая работа и делается она долго, потому что груда над человеком — это не куча, а кладка: камни подбирают по размеру и кладут плотно, ряд за рядом.

Я носил.

Свенн носил рядом, с ребром, и Уна на него в тот день не смотрела — я думаю, нарочно.

Носили все, кто мог.

К полудню у меня уже не было ни одной мысли, и я поймал себя на том, что рад этому.

Груду кладут не для того, чтобы закрыть.

Закрыть можно землёй, и на юге, говорят, так и делают. У нас земли на локоть, а под ней скала, и в неё не закопаешь; но дело даже не в этом.

Груда — это счёт.

Каждый год, кто помнит, приходит и подкладывает камень. Один, свой, принесённый от осыпи. Через десять лет по высоте видно, сколько человек ещё ходит; через тридцать — осталась ли родня; через сто — помнит ли кто-нибудь вообще.

Есть груды, к которым не ходят полвека, и они оседают и зарастают.

Есть груда старого Эйнара — того, у которого судно ходило двенадцать лет лучше всех в трёх фьордах, а на тринадцатый не вернулось со всей командой. К ней ходят до сих пор, хотя ни одного человека из его семьи в посёлке не осталось лет двадцать.

Гудрун ходит.

Отца клали Асгейр, Торкель и я.

Хельга носить не могла — у неё одна рука, — и она подавала камни, сидя у самой груды, брала их с земли и передавала нам, по одному, и делала это от первого ряда до последнего без единого слова.

Ей никто не стал говорить, что можно этого не делать.

Я потом думал, что это и было самым правильным из всего, что сделал в тот день посёлок.

Мать стояла.

Она пришла первой и ушла последней, и всё это время стояла в трёх шагах от груды, прямая, с сухими глазами, и на её лице не было ничего.

К ней подходили.

Подходили весь день — сначала родня, потом соседи, потом просто люди, и каждый говорил ей то, что говорят в таких случаях. Она отвечала каждому. Каждому по имени, коротко и правильно, и всякий раз находила, что сказать про них самих: у кого сын на промысле, у кого мать болеет, у кого в ту ночь погиб брат.

Она держала на себе весь этот день целиком.

Я в какой-то момент понял, что не смогу так, и, кажется, впервые в жизни позавидовал матери по-настоящему.

Один раз она всё-таки села.

Это было под вечер, когда у нашей груды клали последний ряд и людей вокруг осталось человек десять. Она отошла к камню шагах в двадцати, села на него и просидела, наверное, четверть часа.

Не плакала. Просто сидела и смотрела в сторону фьорда.

Я не подошёл.

Я не знаю, правильно ли это было, и склоняюсь к тому, что правильно: подойди я тогда, ей пришлось бы что-то мне отвечать, а ей нужны были эти четверть часа, чтобы никому ничего не отвечать.

Потом она встала и вернулась.

И до конца дня больше не садилась.

Астрид говорила над всеми одиннадцатью сразу.

Она пришла к первой груде и осталась до последней, и всякий раз говорила недолго — по два-три десятка слов, и всякий раз про самого человека, а не про смерть вообще.

Про отца она сказала так.

— Хальвар, сын Стейна, — сказала она, и я вздрогнул, потому что за шестнадцать лет успел забыть, что назван по деду. — Тридцать лет ходил в этих водах. Дважды спасал чужаков, чьи лодки тонули в его водах, рискуя собственной жизнью.

Она помолчала.

— Он умер, закрыв собой человека, с которым враждовал, — сказала Астрид. — Я знала его сорок лет и говорю: он бы и посмотрев закрыл.

И всё.

Больше она не сказала ничего, и это было правильно.

Бродир стоял у нашей груды до конца.

Он пришёл к первой могиле, как все, и обошёл все одиннадцать, как многие, — но у нашей остался.

Он ничего не говорил.

Он не подошёл к матери. Не подошёл ко мне. Не сказал ни слова ни одному человеку — просто стоял в стороне, шагах в десяти, и стоял так, что уйти было бы заметно, а подойти он не мог.

Я на него смотрел.

Не со злостью — злости у меня в тот день не было ни на кого. Я смотрел, потому что мне было любопытно, а любопытство — единственное, что во мне тогда работало.

И вот что я увидел.

Ему было плохо. Не так, как бывает плохо на похоронах, — по-другому. Он стоял, как стоят люди, которым надо что-то сделать и которые понимают, что сделать это нельзя ни сейчас, ни потом.

Один раз он двинулся в сторону матери.

Прошёл два шага и остановился.

И вернулся обратно, на своё место в десяти шагах, и достоял там до конца.

Я понял его много позже.

Ему нечего было ей сказать.

Не в том смысле, что он не нашёл слов, — слова он находил всегда, он тридцать лет находил такие слова, что за ними шли шестьдесят два главы домов. Тут было другое.

Всё, что он мог сказать вдове Хальвара, было бы либо ложью, либо признанием.

«Соболезную» — ложь: он не соболезнует, он должен. «Он был хорошим человеком» — ложь: тридцать один год он делал всё, чтобы у этого хорошего человека отняли голос. «Он погиб, спасая меня» — правда, и после неё пришлось бы стоять и ждать, что она ответит.

А она бы ответила.

Я знаю мать: она ответила бы ему по имени, коротко и правильно, и нашла