Погрешность - Э. Шрайбер

Я это заметил и не стал ничего говорить.

К вечеру спросила Уна.

— Не спишь, — сказала она. Не вопросом.

— Не сплю.

— И не хочешь?

Я подумал.

— Не хочу, — сказал я.

Она взяла меня за запястье и постояла так, считая. Потом посмотрела в лицо, оттянула веко — тем же движением, каким оттягивала Кассию, — и хмыкнула.

— Ляжешь сегодня, — сказала она. — Хочешь или не хочешь.

— Я не устал.

— Я вижу, что ты не устал, — сказала Уна. — Ты второй такой за три дня. Первый лежал под навесом без памяти.

Она не отпустила запястье.

— Голова тяжёлая? — спросила она.

Я хотел сказать «нет».

— Тяжёлая, — сказал я.

— Мутит?

— Немного.

— В глазах?

— Мутно.

Уна отпустила руку и вытерла ладонь о передник — она всегда так делала, когда не знала, что думать.

— Слушай сюда, — сказала она. — Я тридцать лет лечу. Человек, который весь день таскает камни в гору и не устаёт, — это здоровый человек. Человека, которого при этом мутит и у которого тяжёлая голова, — это больной человек. Одновременно так не бывает.

— И что это значит?

— Это значит, что я не знаю, что с тобой, — сказала Уна. — Я тебе это говорю прямо и врать не буду. И знаешь, что мне не нравится больше всего?

— Что?

— Что я это уже второй раз за три дня говорю. — Она подобрала свою сумку. — Про твоего приезжего я тогда сказала: пустой, как ведро, из которого вылили воду.

Она посмотрела на меня.

— А ты полный, — сказала она. — Как ведро, в которое льют и льют.

Она была права дважды.

Я весь день таскал камни от осыпи, по двести шагов в гору, и мышцы не гудели, и спина не ныла, и дыхание не сбивалось. И при этом всё время ловил себя на том, что смотрю в одну точку и не помню, сколько уже так смотрю.

Тело работало, а всё остальное — нет.

Как будто из меня вынули человека и оставили того, кто носит камни.

Вечером я обошёл все одиннадцать груд.

Не знаю зачем. Просто обошёл, посмотрел на каждую и на каждой поправил один-два камня, где кладка легла неровно.

У последней остановился.

Последней была отцовская.

И меня прорвало.

Не постепенно. Не так, что защипало в глазах, а потом стало хуже. Я стоял, наклонившись к нижнему ряду, чтобы поправить камень, который лёг на палец левее, чем надо, — и вдруг обнаружил, что не могу разогнуться и что у меня трясутся руки.

Я сел на землю рядом с грудой и заревел.

Никогда до того я так не ревел — ни в детстве, ни в ту жизнь, ни разу за все годы. Это было не похоже на плач. Это не было похоже ни на что: тело делало это само, без меня, и остановиться я не мог, даже когда захотел.

Я просидел так не меньше четверти часа.

Все мои расчёты за день оказались неверны.

Я весь день разбирал, почему ничего не чувствую. Я вывел, что это не из-за пролома, — потому что не чувствовал и раньше. Я вывел три случая за осень, и они сложились в ровную линию, и линия эта показывала на меня.

Я построил на этом целое объяснение, и оно было стройное, и в нём сходилось всё.

Оно было неверно от первого до последнего слова.

Ничего со мной не сделалось. Ничего во мне не выело. Я не разучился чувствовать и никогда не умел меньше других.

Просто до меня доходило дольше.

Вот и всё. Вот и весь ответ, за которым я гонялся с полудня.

Мне надо было положить одиннадцать груд, обойти их все и вернуться к отцовской, чтобы понять то, что мать поняла на второй ступени длинного дома, когда посмотрела вправо, на дальний скат кровли.

Потом кончилось.

Так же, как началось: само. Я сидел на земле у груды, мокрый и пустой, и было уже темно, и с фьорда тянуло холодом.

И вот когда мысли наконец собрались обратно, я сообразил то, что должен был сообразить утром.

Брина не было.

Я стал вспоминать день с самого начала и не нашёл его нигде.

Не было у первой груды. Не было у нашей. Не носил камни — а он носил бы, он камни носил всегда, при его росте это неудобно, и он всё равно носил.

Не стоял в толпе.

Не подошёл ко мне — а Брин подошёл бы. Он ничего не сказал бы, он вообще редко что-нибудь говорит в таких случаях, но он подошёл бы и постоял, как постоял Рольф.

Я в тот день видел половину посёлка и разговаривал с третью.

Его не было.

Я встал и пошёл вниз.

На склоне уже никого не было — все разошлись, пока я сидел, и последние огни на тропе успели уйти к посёлку. Груды в темноте не видно совсем; я шёл на ощупь и один раз чуть не свернул ногу.

Асгейра нашёл у длинного дома.

Он и в тот вечер не сидел дома: обходил дозоры, ставил людей и сверял, кто где встал.

— Брина сегодня не видел? — спросил я.

Асгейр подумал.

— Нет, — сказал он. — А что?

— Ничего.

Он посмотрел на меня — я не стал ничего объяснять и пошёл дальше.

Рольфа я встретил на верхней улице, Ольгерда застал во дворе.

Никто не видел.

Ольгерд сказал, что заходил вчера насчёт сундука — того самого, — и мастерская была заперта. Он решил, что Брин на завалах, и не стал искать.

Хаука я нашёл у сараев: он как раз заступал в дозор.

Он сказал, что видел свет в мастерской — вчера, когда возвращался с площади.

— Когда именно? — спросил я.

— Да уже под утро. Мы там до рассвета провозились.

— Он работал?

— Не знаю, — сказал Хаук. — Свет был. Я мимо шёл, стучать не стал: думал, человек занят.

Я пошёл домой, потому что Уна велела лечь, а спорить с Уной в тот вечер было выше моих сил.

Лёг.

Не спал.

Дом в тот вечер был другой, чем накануне.

Накануне он стоял