Погрешность - Э. Шрайбер

И вот этого он, я думаю, и не вынес бы.

Люди подходили и ко мне.

Я отвечал. Кажется, отвечал правильно — во всяком случае, никто не отшатнулся и не посмотрел странно.

Гуннар пришёл ближе к вечеру, встал рядом и постоял молча, а потом сказал:

— Груда хорошая.

— Спасибо.

— Камень крупный внизу, мелкий сверху. Так и надо. — Он потрогал верхний ряд. — У Хравна я сам клал. Тоже так.

И ушёл.

Ольгерд плакал. Он вообще много плакал в ту осень и не стеснялся этого, и я до сих пор думаю, что он был честнее нас всех.

Рольф пришёл и не сказал ничего вовсе. Просто встал рядом и простоял со мной час, и это оказалось лучше всех слов, какие я в тот день слышал.

Скьольд не подошёл.

Я видел его у дальних груд — он весь день носил камни, больше всех, и ушёл раньше, чем закончили у нашей.

Кассий пришёл к середине дня.

Он не носил — я думаю, не смог бы: он и шёл-то с трудом, хотя старался этого не показывать. Он встал у дальнего края, там, где обычно стоят те, кто пришёл, но не был роднёй.

За весь день он подошёл ко мне один раз.

— Соболезную, — сказал он.

Одно слово, и правильное слово, и ничего больше — ни про то, что отец был хорошим человеком, ни про то, что время лечит, ни про что-либо ещё, из того, что говорят.

Я был ему за это благодарен.

Он постоял ещё немного, глядя на груду.

— Груды у вас складывают долго, — сказал он.

— По-разному.

— Я видел, как хоронят по всему свету, — сказал Кассий. — Быстро, красиво и с речами — везде. Долго и молча — почти нигде.

Он повернул ко мне лицо.

— Долго и молча лучше, — сказал он. — Не для мёртвых. Для тех, кто кладёт.

И отошёл обратно к дальнему краю.

Хельга подала мне камень и не отпустила.

Придержала — так, что я не мог его взять, и мне пришлось посмотреть на неё.

— Ты как? — спросила она.

Я хотел сказать «нормально».

— Не знаю, — сказал я.

— Не знаешь?

— Хельга, я ничего не чувствую.

Она посмотрела на меня снизу вверх — она сидела, я стоял, — и держала камень ещё пару ударов сердца.

— И я, — сказала она.

— Что?

— И я ничего не чувствую, — сказала Хельга. — Со вчера. Как будто мне про чужого человека рассказали.

— Мама говорит, это придёт, — сказала она. — Не сразу и не сегодня.

— А если не придёт?

— Придёт, — сказала Хельга. — Мама знает. У неё отец утонул, когда ей было четырнадцать.

Она ослабила хватку.

— Носи, — сказала она. — Тут ещё два ряда.

Я ничего не чувствовал.

Не был спокоен. Я не «держался», как держалась мать, и не «ушёл в работу», как ушёл в неё Свенн. Держаться и уходить в работу — это когда внутри есть что-то, от чего ты закрываешься.

У меня внутри не было ничего.

Ровно, гладко и пусто, как то место в самом себе, куда я ходил сто сорок шесть раз.

Я носил камни и думал про то, что кладка идёт правильно и что нижний ряд надо было заложить на полторы ладони шире. Я слушал Астрид и отмечал, что она говорит короче, чем говорила на площади в середине лета. Я смотрел на Бродира и разбирал, почему он не подошёл.

Я ни разу за весь день не подумал, что моего отца больше нет.

Один раз я попробовал заставить себя это почувствовать.

Специально — как трогают больной зуб языком, чтобы проверить, болит ли ещё.

Я стоял у груды, уже почти доложенной, и сказал себе прямо, про себя, всеми словами: он умер, я видел, он лежит вот тут, под этими камнями, которые я сам сюда принёс.

И ничего не произошло.

Слова были верные, и я знал, что они верные, и они не значили ничего — как не значит ничего запись на дощечке, если её пытается прочесть человек, что не умеет читать.

Тогда мне стало страшно.

Не от того, что я его потерял. От того, что я, похоже, потерял способность это заметить.

Я подумал, что это из-за пролома.

Мысль пришла сразу, и я почти сразу её принял, потому что мне очень хотелось её принять: со мной что-то происходит, и происходит третьи сутки, и теперь оно выело у меня все чувства.

Я держал эту мысль до вечера.

Потом вспомнил, что не чувствовал ничего и раньше — на площади, когда стоял в тридцати шагах и считал, вместо того чтобы кричать.

Значит, дело было не в проломе.

Значит, это был я.

Я стал перебирать, когда это началось.

Оказалось, что давно.

Первый раз — ещё в начале осени, когда я стоял в тени между лодочными сараями и смотрел, как складывается настил причала, который сам перебирал два года назад. Я знал, что он сложится, за пятнадцать ударов сердца до того, как он сложился. И не крикнул.

Я себе это объяснял тем, что не успел бы.

А правда была в том, что я эти пятнадцать ударов сердца смотрел. Мне было интересно, где именно он пойдёт.

Второй раз — на площади. Тридцать шагов, левый бок, до него от кольца двенадцать, добежит только тот, кто уже там.

Третий — сегодня, у груды.

Три раза за осень я оказывался там, где человеку положено чувствовать, и три раза вместо этого работала голова.

Всю жизнь я думал, что моя беда — закрытые врата.

Оказалось, есть вторая, и о ней мне никто никогда не говорил, потому что её не видно снаружи. Снаружи она выглядит как выдержка. Люди в тот день подходили, видели, что я держусь, и говорили матери, что сын у неё крепкий.

А я не держался.

Мне нечего было держать.

Про то, что я не сплю, догадались другие.

Первым — Асгейр.

Он подошёл, когда мы клали верхний ряд, посмотрел на меня и спросил без предисловий:

— Сколько не спишь?

— Третьи сутки.

Он ничего не сказал, но через полчаса рядом со мной оказался Торкель, который до этого носил камни у дальних