Погрешность - Э. Шрайбер

Теперь в нём было полно людей.

Приходили, похоже, с самого вечера, и разошлись ближе к утру: несли еду, потому что так положено, и оставались посидеть, потому что так тоже положено. Мать всех принимала, кормила и разговаривала, и с каждым говорила о нём, а не о себе.

Хельга сидела в углу и молчала.

И когда за последними закрылась дверь, дом стал уже совсем не тот: в нём остался запах чужой еды, сдвинутые лавки и три человека, которым нечего было друг другу сказать.

Мать собрала посуду и вымыла её всю, до последней миски, хотя спать оставалось всего ничего.

Потом легла.

Я лежал в темноте с тяжёлой головой и мутью в глазах, слушал, как не спит мать, и складывал.

Брин не пришёл на похороны Хальвара.

Он знал отца давно — я никогда не спрашивал сколько. Он ставил кровлю на нашем доме. Он молча выходил ночью на тропу, чтобы кто-то знал число моих попыток.

Он не пришёл.

Мастерская заперта с позавчерашнего дня. Свет в ней горел вчера под утро.

Вчера под утро — то есть сразу после боя, когда на площади ещё считали убитых.

Я сел на лежанке.

За два дня до этого он раскладывал инструмент рядами — не по руке, как всегда, а по величине. Он отдал мне молоток. Он сказал: «Ты хороший мастер, я тебе этого ни разу не говорил, потому что от похвалы руки портятся».

Он сказал: «У тебя завтра дело. Иди спать».

И на прямой вопрос, уезжает ли он, не ответил.

Я вспомнил всё это разом, целиком, как вспоминают то, что и так лежало на виду.

Он прощался.

Он прощался при мне, в открытую, два дня назад, и я стоял в трёх шагах и не понял ни одного слова.

Я собрался идти в мастерскую.

Не потому что надеялся на что-то хорошее.

Просто из всех вещей, которые я в ту осень мог сделать, эта была единственной, которую я ещё не опоздал сделать.

Глава 24. Мастерская

Я пришёл туда на рассвете.

Дверь была заперта.

Это я знал ещё вчера, со слов Ольгерда, и всё равно подёргал.

Потом обошёл кругом.

Мастерская у Брина устроена не как у людей: у неё две двери. Главная, с улицы, и вторая — со стороны склона, низкая, шириной в полтора локтя, через которую заносят длинномер. Её не запирают: она открывается наружу и держится на клине снаружи, и, чтобы попасть внутрь, надо просто вынуть клин.

Про эту дверь знали трое: Брин, я и, вероятно, Асгейр.

Клина не было.

Я стоял перед вынутым клином и долго не мог заставить себя войти.

Дело было даже не в страхе.

Клин вынули изнутри. А изнутри его вынимают, когда выходят этой дверью и не собираются возвращаться.

Он мог бы просто запереть главную и уйти. Тогда мастерская была бы закрыта наглухо, и мне пришлось бы ломать дверь.

Он оставил дверь, о которой знаю я.

Внутри было светло.

Это первое, что меня ударило: там всегда полутемно — окна маленькие, ставни на клиньях, у верстака масляная лампа. А тут ставни были распахнуты все четыре, и утренний свет шёл ровно, и в нём висела пыль, и мастерская выглядела чужой.

И пустой.

Она была пустая не как обычно, когда нет людей, а по-другому, и я не сразу сообразил чем, — а сообразив, сел на чурбак у двери.

Не было стружки.

Семь лет я мёл эту стружку. Она есть в мастерской всегда, в любой день, даже если работы не было: набивается под верстак, в щели между половицами, в углы, откуда её выметаешь щёткой и никогда не выметаешь до конца.

Пол был чистый.

Кто-то вымел его весь, до последнего угла, и вымел так, как я не выметал ни разу за семь лет, потому что мне это всегда казалось бессмысленным.

Инструмент лежал на верстаке.

Так же, как три дня назад: рядами, по величине. Только теперь я понял, что тогда увидел половину — он не закончил при мне.

Теперь ряды были доделаны, и вдоль всего верстака, от края до края, лежало всё, что было в этой мастерской.

Рубанки. Стамески — двадцать две штуки, от ладонной до той, которой выбирают паз под шпунт. Свёрла. Скобели. Отвесы. Мерная сажень, которую он сделал сам и которая была точнее всех саженей в посёлке.

Ни одна вещь не была унесена.

Мастер, который сто лет собирал этот верстак, ушёл и не взял с собой ничего.

Я прошёл вдоль рядов дважды.

И понял две вещи.

Первая: он не просто разложил. Он привёл всё в порядок. Стамески были заточены — все двадцать две, включая те три, которыми при мне не работали ни разу за семь лет. Рубанки перебраны, ножи выставлены. Отвес перевязан свежим шнуром.

Так не раскладывают перед отъездом.

Так оставляют мастерскую тому, кто будет в ней работать после.

Вторая была хуже.

На дальнем конце верстака, отдельно от рядов, лежала стопка заготовок — те, что он держал в работе. Два весла в черновой обработке. Заготовка под шпангоут, размеченная углём.

И киль-блок Ольгерда — дочиненный. Единственная вещь, которую он за эти дни довёл до конца.

Практически всё остальное было не закончено, если не считать киль-блока, — а Брин за семь лет не оставил незаконченным ничего. Он доводил до конца даже то, за что не брали денег, и ворчал на меня, когда я откладывал.

Значит, времени у него не было.

При том, что времени хватило вымести стружку из всех углов.

Записка лежала на середине верстака, придавленная какой-то деревяшкой.

Я решил, что деревяшка случайная, — под руку попалась, чтоб не сдуло.

Только она была не случайная.

Гранёный камушек размером с фалангу большого пальца, вырезанный из дерева и весь покрытый резьбой: не узором, а мелкими знаками, каждый в булавочную головку, сидящими вплотную, без просветов.

Такой вещью не придавливают бумагу.

Брин писал по-нашему, но неровно: он выучился нашей грамоте поздно и всегда ставил буквы слишком отдельно друг от друга — так пишут люди, для которых письмо работа, а не привычка.

Вот что там было.

"Стейн.

Мне пришло послание от старшего брата. Надо ехать, и ехать срочно.

Мастерскую оставляю на тебя, если ты и дальше планируешь посвятить себя ремеслу. Если нет — сообщи Асгейру, помимо