Погрешность - Э. Шрайбер

берёт мой доклад по вышкам, потому что доклад верный, и продавливает передачу линии Совету. Линию действительно надо было спасать; это и делает его правым.

Дальше — список смен. Не его список: его составил писарь при Совете. Бродир его посмотрел и провёл.

В списке дыры.

В дыры входят твари. Гибнут пятеро. Клан ищет виноватого, и виноватого ему уже назвали — мальчик, у которого не открылись врата.

Всё сходится.

Сходится, правда, лишь в том случае, если доверять суевериям: чтобы задумать такое от начала до конца, надо было заранее знать, что твари придут. А судя по тому, как повёл себя сам Бродир, на такое он не рассчитывал.

И вот тут, в самой середине этой сложившейся картины, у меня оставалось пустое место.

Смотрел ли он список.

Не «составлял» — составлял писарь, это я знал. Не «мог ли увидеть» — мог, дыры в нём видны всякому, кто хоть раз менялся на посту.

Смотрел ли.

От этого зависело всё.

Если посмотрел и всё равно провёл — значит, сделал это нарочно, и пятеро мёртвых ложатся на него целиком. Тогда он убийца, и судить его будут как убийцу.

Если не посмотрел и провёл — это уже другое. Небрежность. Тогда судить будут мягче: не как убийцу, а как человека, из-за которого умерли люди.

Пятеро мёртвых в обоих случаях одни и те же.

Я перебрал двадцать три дощечки ещё раз, ища ту, которая это решит.

Её там не было.

А то единственное, что мне было нужно, лежало у него внутри.

И туда сажень не достаёт.

Виновен он был в любом случае.

Это не требовало доказывания — это лежало на верстаке в двадцати трёх дощечках, и никакая перестановка их не меняла. Он продавил линию. Он провёл список. В списке были дыры. В дыры вошли твари.

Тварей он не звал и не ждал — этого ему не припишешь. Но дыры в линию поставил он, и в дыры вошли твари, и пятеро мертвы.

Неизвестно было другое: насколько он виновен.

А меру его вины установить нельзя, не спросив самого Бродира.

Ни мне, ни Астрид, ни Совету.

А раз меру установить нельзя, то и судить по мере не выйдет.

Судить будут по чему-нибудь другому.

По тому, кто громче скажет на Совете. По тому, чья родня стоит ближе. По тому, сколько человек в тот день вспомнят Геста, а сколько — что Бродир единственный заступился за мальчишку Хальвара, когда просили платы кровью.

Я это видел дважды за осень и знаю, как это выглядит.

Да и не стоит сбрасывать со счетов самого Бродира. Я уверен, что даже сейчас он сумеет найти какую-нибудь лазейку и выйдет сухим из воды.

Вот тогда я и понял, что задача у меня не та.

Я весь день пытался выяснить, чего заслуживает Бродир, — а это оказалось не задачей, а ямой без дна: туда можно было ходить хоть до весны и не достать дна.

А вопрос, который стоял передо мной на самом деле, звучал иначе.

Что мне со всем этим делать.

Вот его я и стал считать.

Если я отнесу двадцать три дощечки Астрид — что произойдёт?

Астрид умна. Она увидит то же самое, что вижу я: всё сходится, и посередине пустое место, которое ничем не закроешь. Она соберёт Совет, потому что не собрать не сможет.

На Совете начнётся то, что я уже видел дважды: сорок человек будут два дня выяснять, что кто имел в виду.

Половина будет говорить про пятерых мёртвых. Половина — про то, что мальчишка Хальвара мстит за отца.

И вторая половина будет права: я и в самом деле буду мстить за отца.

Дом Серого Паруса встанет за своего. Дом Хальвара — за меня.

И всё это — в те самые дни, когда клану надо решать, что делать с тварями.

Три не найдены. Вода отошла, но Кассий сказал не «ушла», а «отходит», и я видел его лицо, когда он это говорил. Он что-то понял про шар и обещал рассказать всему Совету сразу.

Значит, Совет будет.

И решать на нём придётся не про Бродира, а про то, что делать дальше, — а решать такое посёлку, расколотому надвое, я не пожелал бы никому.

Дальше я сделал то, чего от себя не ожидал.

Я взял чистую дощечку и написал на ней одно слово.

Польза.

И стал считать заново — уже не «чего он заслуживает», а «что выйдет для нас».

Бродир мёртвый или изгнанный.

Дом Серого Паруса без старейшины, в осень, когда лодки не выходят. Кольгрим, который умеет только делать, а не думать, во главе двадцати дворов. Клан, расколотый пополам, — и это тогда, когда нужна сплочённость в решении общей беды.

И моё имя снова посреди всех этих событий.

Бродир живой.

Человек, который больше тридцати лет вынашивал план мести, но, судя по его же реакции, на такой исход не рассчитывал. Человек, которого слушают все шестьдесят два главы домов, когда он встаёт говорить. Человек, который лучше всех в посёлке умеет находить общий язык с кем угодно.

И человек, который видел тварь вблизи, знает, как она себя ведёт, а главное — не струсил и стоял в первой паре, сдерживая её.

А людей, знающих повадки тварей, в посёлке немного.

И человек, способный вести за собой других, может оказаться полезен.

Я сидел в мастерской Брина, при одной лампе, над двадцатью тремя дощечками, и отчётливо понимал, что оправдываю человека, отчасти по вине которого погибли люди.

Но я не прощал.

Я разбирал — и пришёл к единственно правильному выводу.

Я не думал его жалеть.

Я не думал о том, что у него тоже погибли люди. Не думал о том, что мой отец умер, закрыв его собой, — вернее, подумал вначале, но отбросил эту мысль, посчитав её слишком личной, и в расчёт она не вошла.

Я взвесил человека, разобрал и вывел ответ, который меня устроил.

Дощечки я не выбросил.

Сложил в стопку, обвязал бечевой и убрал в нижний ящик верстака, под ветошь.

Не потому, что собирался их использовать. Просто выбрасывать измерения нельзя — это первое, чему учит любое ремесло, и я не собирался начинать с этого новую жизнь.

Пусть лежат.

Если через год окажется, что я ошибся, я хотя бы буду знать, в чём именно.

К Астрид я пошёл на следующие утро.

Не с дощечками — без них. Я собирался сказать ей