Погрешность - Э. Шрайбер

одно: что линия развалилась из-за списка смен и что список надо переделать до того, как кто-нибудь опять станет составлять его, сидя в тёплом доме.

Про Бродира — ни слова.

Я вышел из мастерской, запер дверь, повернулся.

И увидел его.

Он стоял в четырёх шагах.

Не подходил, не окликал, не делал шага навстречу — стоял и, судя по тому, как под ним было натоптано, стоял давно.

Я не знал, что сказать, и не сказал ничего.

Про Бродира надо понимать одну вещь, и я понял её только тогда, глядя на него у порога.

Он всегда стоял правильно.

Я видел его в длинном доме, на площади, у сушила, на Совете Фьордов, в первой паре перед тварью. И всякий раз он стоял так, как надо было стоять в этом месте: не слишком близко, не слишком далеко, лицом к тем, к кому надо, спиной к тем, к кому можно.

Он умел стоять, как я умею мерить.

А тут он стоял плохо.

Косо, чуть боком, перенеся вес не на ту ногу, — так стоит человек, который сам не решил, останется он или уйдёт, и стоит уже долго.

— Я знаю, что ты собирал, — сказал он.

Голос был обычный. Ровный.

— Собирал, — сказал я.

— Собрал?

— Собрал.

Бродир кивнул.

— И что там?

— Двадцать три дощечки, — сказал я. — Вышки, ремонт, Совет, отчёт вашего дома, лодка, список смен, дыры в списке, одиннадцать сигналов Геста и пятеро мёртвых.

Он выслушал всё, не перебив.

— Всё верно, — сказал он.

Вот этого я не ждал.

Я ждал чего угодно — что он станет объяснять, что станет возражать, что сложит из тех же самых дощечек другую картину, в которой всё окажется иначе. Он умел складывать.

Он сказал: всё верно.

— И лодка? — спросил я.

— И лодка.

— Вы её продали.

— Продал, — сказал Бродир. — Южанам, через Скегги. Деньги отдал в общее.

— Зачем?

— Затем, зачем ты и думаешь, — сказал он.

Он не оправдывался.

Я потом много раз к этому возвращался и всякий раз убеждался: он не сказал ни одного слова в свою защиту. Ни одного.

Человек, который тридцать один год строил речи так, что за ними шёл весь Совет, стоял у моего порога и подтверждал всё по пунктам.

— А список смен? — спросил я.

И вот тут он замолчал.

Молчал он долго.

— Список я не составлял, — сказал он наконец. — Его составил писарь с южного берега, из тех, что при Совете. Он мне его показал. Я посмотрел и не нашёл ничего.

— Вы не увидели дыр?

— Я их не искал, — сказал Бродир.

Он произнёс это так, что я понял: вот оно.

Не «не увидел». Не «не заметил». Не искал.

— Я тридцать лет смотрю на списки, — сказал он. — Я вижу в них то, что мне надо увидеть, и не вижу того, что мне видеть не хочется. И в тот день мне не хотелось видеть в этом списке ничего плохого, потому что это был мой список. Я его продавил. Пока он лежал на столе, выходило, что я был прав насчёт линии.

Он помолчал.

— Пятеро, — сказал он. — Вот и вся моя вина, парень. Я не строил и не подстраивал. Я просто не стал смотреть внимательно на бумагу, которая была мне выгодна.

— И ещё Хальвар, — сказал он.

Я молчал.

— Про это я тебе ничего говорить не буду, — сказал Бродир. — Тут говорить нечего.

Он переступил с ноги на ногу.

— Я готов заплатить кровью, — сказал он.

Я не сразу понял, что он сказал.

А поняв, обнаружил, что не чувствую ничего похожего на торжество.

Он предлагал мне то, чего одиннадцать дней назад просили для меня самого. Луды при отливе. Ночь. Утром выяснится.

И предлагал не Совету, не старейшинам, не клану.

Мне.

— Почему мне? — спросил я.

— Потому что твой отец, — сказал Бродир.

Я стоял и думал.

Не о том, чего он заслуживает, — этого я так и не решил, ни тогда, ни за все годы, что прошли с тех пор.

Я думал о том, что решил вчера, при одной лампе, над двадцатью тремя дощечками.

И понял, что решение не изменилось.

Оно не стало ни легче, ни правильнее оттого, что он пришёл сам. Оно просто осталось тем же самым, и мне надо было его произнести.

— Нет, — сказал я.

Бродир поднял голову.

— Что «нет»?

— Кровью — нет.

— Ты не понял. Я не прошу пощады. Я говорю, что готов.

— Я понял, — сказал я. — Мне не нужна ваша кровь.

— А что тебе нужно?

Вот тут я сказал то, что готовил со вчерашнего вечера, — и всё равно сказал плохо, коряво, не так, как собирался.

— Три твари не найдены, — сказал я. — Вода отошла, но никто не знает, надолго ли. И скоро будет Совет, на котором придётся решать, что со всем этим делать. Я не знаю что, но решать придётся. И для этого понадобятся люди, которые умеют не только драться.

Он смотрел на меня.

— Вы умеете говорить с Советом так, что за вами идут, — сказал я. — Я не умею и не научусь. Мне шестнадцать лет, и меня слушают, только пока не забыли ту ночь.

— Ты хочешь, чтобы я...

— Я хочу, чтобы вы были живы и полезны, — сказал я. — Это всё.

Бродир очень долго молчал.

— Ты сейчас понимаешь, что ты делаешь? — спросил он.

— Понимаю.

— Ты меня отпускаешь.

— Я вас не отпускаю, — сказал я. — Отпускать — не моё дело, я вам не Совет и не старейшина. Я просто говорю, что мне ваша смерть не нужна. Она мне ничего не даст.

И вот здесь он посмотрел на меня так, как не смотрел ни разу за все шестнадцать лет.

Долго, прямо в лицо, — и что-то в этом взгляде было такое, чего я тогда не разобрал, а разобрал через несколько дней, на Совете, — и когда разобрал, мне стало нехорошо.

Это было узнавание.

Он увидел в шестнадцатилетнем мальчишке, который только что взвесил человека, как взвешивают бревно, кого-то очень знакомого.