Погрешность - Э. Шрайбер

Шар забрал Кассий.

По дороге я спросил про записку.

— Вы её прочли дважды.

— Прочёл.

— И?

Кассий шёл, глядя под ноги.

— Она хорошо написана, — сказал он. — Очень хорошо. Я такие видел.

— Какие «такие»?

— В которых каждое слово правда, — сказал Кассий.

Я остановился.

— Вы хотите сказать, что он соврал?

— Наоборот. Я хочу сказать, что он не соврал ни разу. — Кассий тоже остановился. — Прочти её ещё раз вечером, только медленно. И заметь: он нигде не пишет, куда едет. Нигде не пишет, когда вернётся. Нигде не пишет «до весны», «через месяц», «жди». Ни одного слова о возвращении.

— Он написал, что оставляет мне мастерскую.

— Вот именно, — сказал Кассий и пошёл дальше.

Уже на улице, у самого спуска, я задал вопрос, который держал в себе с той минуты, как он встал с крыльца.

— Вы не удивились.

Кассий не остановился.

— Когда я пришёл и сказал, что Брин ушёл, — сказал я. — Вы не спросили ни когда, ни куда. Вы просто встали.

— Да.

— Почему?

Он шёл ещё шагов десять.

— Потому что три дня назад в мастерской я сказал ему одну вещь, — сказал Кассий. — А он мне ответил. И после его ответа я примерно понимал, чем это кончится.

Я остановился посреди тропы.

— Что вы ему сказали?

— Вот этого, — сказал Кассий, — я тебе не скажу ни сегодня, ни через год.

— Восьмой раз.

— Восьмой, — согласился он. — Я считаю.

И пошёл дальше, вниз, к воде.

Глава 25. У порога.

Утром вода отошла.

Первым это увидел мальчишка лет девяти, который полез на скалу за птичьими яйцами не в сезон просто потому, что ему было девять и ему не сидится на месте.

Он и заорал.

К полудню на верхней улице стояло полпосёлка и смотрело в горловину.

Черта сдвинулась.

Пять дней она стояла на середине фьорда — ровная, поперёк, без единого блика на той стороне. А в то утро она была уже не на середине, а много ближе к горловине, и по нашей стороне шла обычная вода: с рябью, с бликами, с чайками над ней.

Чайки и убедили людей окончательно.

Пять дней их не было вовсе — они не садятся на мёртвую воду, — а в то утро над отмелью висело штук сорок и орало так, как орут только чайки, дорвавшиеся до чего-то съедобного.

Значит, там было что есть.

Асгейр не дал никому спуститься к воде.

Он вышел на верхнюю улицу, посмотрел на фьорд, потом на людей и сказал ровно четыре слова:

— Не сегодня. Всем работать.

И ушёл.

Люди разошлись, ворча, — но разошлись, потому что ворчать на Асгейра можно, а не слушаться нельзя.

Я стоял на краю и смотрел, как чайки садятся на воду.

И вместо облегчения чувствовал что-то очень похожее на тревогу, а почему — сформулировать не мог.

К Кассию я подошёл в тот же час.

— Вы видели?

— Видел.

— Она уходит.

— Отходит, — поправил он.

— Это не одно и то же?

— Нет, — сказал Кассий и больше ничего не добавил.

Я ждал.

— Стейн, — сказал он наконец. — Я скажу это один раз, а потом повторю на Совете. Не радуйся раньше времени и не мешай радоваться другим. Людям надо выдохнуть, они три недели не выдыхали. Пусть.

— А потом?

— А потом будет труднее, чем было, — сказал Кассий. — Потому что уговорить человека спасаться, когда он видит беду, — работа. А уговорить человека спасаться, когда он видит, что беда прошла, — уже почти невозможно.

Делами я занялся в тот же день, после полудня.

Не потому, что выбрал этот день. Просто накануне у меня появилась мастерская — своя, с ключом, с верстаком и с дверью, которую можно закрыть.

Впервые в жизни у меня было место, где я мог разложить всё и никто бы не спросил, чем я занят.

Я и разложил.

Я взял чистые дощечки — их у Брина оставалось десятка два — и стал выкладывать на верстак по одной.

Дощечка на каждый факт.

Всё, что я знал, — по одному на каждую, без выводов, без «значит», без «следовательно». Только то, что видел сам, слышал сам или прочёл своими глазами.

Получилось двадцать три дощечки.

Вот что на них было.

Три вышки негодны — я мерил сам, месяц назад. Седьмая ставилась заново, шестая чинилась, четвёртая не выправлена до сих пор.

Ремонт вышек потребовал снять четверых с промысла в конце сезона. Двоих дал Бродир, двоих отец.

На собрании Бродир поднял вопрос о вышках, использовав мои цифры, и добился передачи северной линии под общее ведение — на Совете Фьордов.

На том же Совете он отчитался за десять лет: улов приличный, долги закрыты, в общее отдано сверх положенного. Одну лодку потерял «в позапрошлом году на камнях у Плеча».

Мать знает от жены Скегги, что лодку он не потерял, а продал южанам. Тихо. Через Скегги.

Оба Скегги мертвы. Жена Скегги мертва.

После передачи линии под общее ведение на семи вышках вместо семи человек стало четверо.

Список смен составлял кто-то, кто никогда не стоял на вышке: между уходом одного дозорного и приходом другого получались дни пустоты. Вторая вышка — девять дней из тридцати. Третья — три.

В ночь второй волны Гест дал сигнал одиннадцать раз. Никто не повторил: на третьей стоял новый человек, принявший рог за учения, на второй не стоял никто.

Гест пошёл сам и умер у первой вышки.

В ту ночь погибло пятеро.

Я разложил двадцать три дощечки на верстаке и сел напротив.

И сидел довольно долго.

Потому что дальше начиналось то, чего я никогда не делал.

Картина складывалась одна.

Я перебирал дощечки до вечера, менял местами, пробовал построить их иначе — и всякий раз выходило одно и то же.

Человек тридцать один год враждует с домом Хальвара за угодья у Козьего мыса. Ему нужен голос на Совете, а голос он теряет: лодок стало меньше. Он продаёт ещё одну — тихо, через Скегги, — и отдаёт деньги в общее сверх положенного, чтобы за десять лет его дом запомнили щедрым.

Потом ему нужен вес помимо лодок. Он