Погрешность - Э. Шрайбер

И пошёл вниз по улице.

На третьем шаге остановился.

— Стейн.

— Да.

— На Совете я скажу всё то же самое, — сказал он, не оборачиваясь. — При всех. И решать будут они, а не ты.

— Я знаю.

— Тогда почему не отнёс дощечки?

Я подумал, как ответить честно, и ответил честно.

— Потому что от них не было бы пользы, — сказал я.

Бродир постоял ещё немного.

— Твой отец сказал бы иначе, — сказал он.

И ушёл.

Он был прав.

Отец сказал бы иначе. Отец вообще всё говорил иначе, и в этом, если разобраться, и была вся разница между нами.

Я стоял у запертой мастерской, смотрел ему вслед и думал не о нём.

Я думал о том, что за эти дни дважды получил то, чего хотел, и оба раза получил это одним и тем же способом.

На кровле — сняв годное стропило, потому что не хотел идти домой.

Сейчас — отпустив человека, потому что он полезнее живым.

Оба раза я не соврал ни в одном слове.

Оба раза правда была на моей стороне.

И оба раза, если честно, я использовал её ровно так, как использовал бы её он.

К Астрид я всё-таки пошёл.

Без дощечек, как и собирался, и говорил ровно про то, про что собирался: про список смен.

Она слушала, опершись на палку, и, когда я закончил, спросила одно:

— Кто его составлял?

— Писарь с южного берега. При Совете.

— Знаю такого. — Астрид поморщилась. — Он никогда в жизни не стоял на вышках.

— В том то и дело.

Она подумала.

— Составь новый, — сказала она.

Я решил, что ослышался.

— Я?

— Ты, — сказала Астрид. — Ты прошёл всю линию ногами и записал каждую опору. Из наших — один такой. Составишь список, принесёшь мне, я его проведу через Совет. Если кто спросит, чей — скажу, что мой.

— А если он окажется плохой?

— Тогда он будет плохой по моей вине, а не по твоей, — сказала она. — Мне восемьдесят один год, парень. У меня осталось ровно одно, чем я могу распорядиться, — своё имя. Не бойся, я знаю, на что его трачу.

Уже уходя, я остановился в дверях.

— Астрид.

— М.

— Если бы человек знал что-то важное про другого человека, — сказал я, — и это важное можно доказать, и от того, что он это расскажет, всем стало бы только хуже...

— Ты про Бродира, — сказала Астрид.

Я замолчал.

— Не делай такое лицо, — сказала она. — Мне восемьдесят один. Я тебя за версту вижу.

Она перехватила палку.

— Скажу так, — сказала Астрид. — Я тридцать четыре года сижу в этом доме и за тридцать четыре года не помню ни одного случая, чтобы правда, сказанная не вовремя, кому-нибудь помогла. Правда вообще редко помогает. Она просто есть.

— Значит, я правильно сделал?

— Я не сказала «правильно», — сказала она. — Я сказала, что не помню случая.

Она посмотрела на меня.

— И вот что запомни на будущее, — сказала Астрид. — Ты сейчас сделал взрослую вещь. Взрослую и, скорее всего, разумную. Только имей в виду: за такие вещи потом платят, и платят не сразу, и не деньгами.

— Чем?

— Тем, что перестают спрашивать себя, правильно ли поступают, — сказала Астрид. — И начинают спрашивать, выгодно ли.

Она отвернулась к очагу.

— Иди, — сказала она. — Список нужен уже завтра.

Глава 26. За неимением выбора.

Вода отступала второй день, и посёлок начал жить.

Все разрушения устранили, часть уже успели починить.

К полудню на берегу стучало в четырёх местах.

Ставили сараи. От одного осталась только половина, и ту повело, — а второй чинили и к вечеру подвели под кровлю.

Хаук работал на нём с самого утра.

Ольгерд принёс свой киль-блок — тот самый, который Брин дочинил перед уходом.

К обеду кто-то заговорил про промысел.

Не всерьёз — так, вслух, как говорят о том, чего пока нельзя, но уже хочется. Мол, если вода к концу недели уйдёт из горловины совсем, то можно будет выставить две лодки на пробу, недалеко, до Тюленьих камней.

Торкель сказал, что рано.

Ему возразили, что вчера у причала опускали бечеву, и за ночь на ней остался налёт.

Торкель сказал, что всё равно рано.

Но его уже не очень слушали, потому что человеку, у которого пустой сарай и зима впереди, «рано» звучит хуже любого другого слова.

К вечеру я услышал, как двое у сушила спорят, будет ли лудень весной.

И понял, что всё.

Посёлок решил, что беда прошла.

Никто этого не объявлял и не голосовал за это. Просто в какой-то час двадцать разных людей одновременно перестали считать дни и начали считать бочки — и это было заметнее любого объявления.

Дома было тихо.

Мать вернулась к обычному распорядку дня: сушила, чинила, готовила, и делала это ровно так, как делала всегда, — с той разницей, что не садилась.

Она вставала до рассвета и ложилась спать последней, и весь день чем-то была занята.

Хельга сказала мне об этом ещё на второй вечер, вполголоса.

— Она не садится.

— Я заметил.

— Она за три дня ни разу не села просто так, — сказала Хельга. — Ест стоя. Я пробовала усадить — говорит, некогда.

— И что делать?

— Ничего, — сказала Хельга. — Ждать.

Хельга разрабатывала руку.

Уна разрешила понемногу — сгибать, разгибать, не поднимая, — но Хельга это делала и так уже несколько дней. Она всю жизнь делала больше, чем сказано, и ругалась, когда останавливали. Так что я был не сильно удивлён.

— Тебе не больно? — спросил я.

— Нет. И даже уже получается держать кружку этой рукой.

— Это как? Она же была раздроблена.

Она подумала.

— Я думаю, это связано с тренировками, — сказала Хельга. — Чем сильнее становишься, тем быстрее тело справляется с увечьями.

Рольф пришёл на второй день и притащил рыбу.

Не из фьорда — вяленую, прошлогоднюю, из отцовских запасов, и по тому, как он её нёс, было ясно, что взял без спросу.

— Тебе, — сказал он.

— Рольф, у вас у самих...

— У нас