Погрешность - Э. Шрайбер

Не топоры. Инструмент.

Это Асгейр придумал, и я до сих пор считаю, что он в то утро спас посёлок вторично: пока люди сидели по дворам и смотрели в стену, он ходил и спрашивал у каждого, что тот умеет и чем может работать сегодня. Не завтра. Сегодня.

Набралось человек шестьдесят.

К полудню все шестьдесят разбирали завалы.

Завалов было четыре.

Два лодочных сарая на берегу — те, куда они пошли в первую очередь. От одного осталась половина, от второго — груда с торчащими из неё вёслами.

Стена кузни, вынутая по камню.

И кровля длинного дома.

Её не разбирали, её чинили — прямо в тот же день, потому что длинный дом это в первую очередь место общих собраний, а кто станет собираться в сарае с дырой в кровле. Да и осенью у нас дожди идут через день: оставь так на неделю — и зальёт всё, что внутри.

Меня поставили на кровлю.

Я не просил. Асгейр подошёл, посмотрел на меня и сказал:

— Дыра в кровле. Твоя.

— Асгейр...

— Твоя, — повторил он.

Я потом думал, знал ли он.

Скорее всего, знал: посёлок в четыреста дворов, к утру все знали, кого куда бросило. И всё-таки он поставил меня туда — не пожалел, не увёл, не дал работу помягче.

Я поднялся и стал разбирать пролом.

Дыра была в северном скате, ближе к коньку.

Дерновая кровля устроена просто: стропила, обрешётка, береста, дёрн.

Когда сквозь неё проходит взрослый мужчина, далеко не маленьких габаритов, и с той скоростью, с какой его бросили, — я даже не могу сказать, что именно там могло сломаться.

Сломалась обрешётка, одно стропило, и ещё одно треснуло у самого конька, по сучку. Я это увидел сразу — сучок был старый, тёмный, я бы такое бревно на кровлю не поставил.

Я стоял на коньке и смотрел на треснувшее стропило, и в голове у меня само собой пошло то, что идёт всегда: сучок, диаметр в полторы ладони, нагрузка поперёк волокна, если бы бревно было без сучка, оно бы выдержало.

Оно бы выдержало.

И я стоял с этой мыслью на кровле длинного дома, не зная, куда её деть, и практически возненавидел себя за свою слабость.

Я потом много раз возвращался к тому, что было дальше.

Я мог оставить это стропило.

Оно треснуло, но не переломилось: половина сечения держала, и если положить новую обрешётку с опорой на два соседних, оно простояло бы ещё минимум лет пять. Так делают постоянно — не меняют то, что можно починить, потому что стропило шесть локтей длиной, и помимо того, что его нужно подготовить, его надо будет тащить наверх вчетвером и пытаться засунуть под конёк, ещё и не разбирая кровлю.

День работы против получаса.

Я его снял.

Я сказал Асгейру, что оно негодное, и это была правда, и он даже не стал подниматься проверять — сказал: «Делай». Мы вчетвером тесали новое и вчетвером его корячили наверх, и я весь день провёл на кровле вместо того, чтобы к вечеру спуститься и пойти домой.

Я не хотел идти домой.

Вот и всё объяснение, и я до сих пор не знаю, считать ли его ложью самому себе или окружающим. Стропило действительно было негодное.

Я поймал себя на мысли, что начинаю использовать правду, чтобы получить нужное мне, чего раньше не делал.

Так как этим пользовался Бродир. На собраниях, на площади.

Работали до темноты.

Я менял стропило, затем делал обрешётку, потом бересту, затем мы вчетвером таскали дёрн — его режут на склоне и носят пластами, и это самая грязная и самая идиотская работа из всех, что бывают на севере: древесины у нас не так много, чтобы делать деревянные крыши. Но в тот самый день я был благодарен такой работе.

Пока я работал, моя голова была занята именно работой, и о другом я старался не думать.

Это оказалось единственным, что вообще помогало, и я запомнил это на всю оставшуюся жизнь: не разговоры, не утешения, не то, что мне говорили люди, поднимаясь на кровлю по делу и невзначай задерживаясь. Просто работа руками, много часов подряд.

К вечеру дыры не стало.

Я слез, посмотрел снизу — вышло хорошо. Заплата видна, потому что дёрн новый и другого цвета, и будет видна года три, а потом сравняется.

Хравн сказал бы, что теперь эта кровля переживёт всех нас.

Хравна тоже больше не было.

Про то, что убили на площади, к вечеру говорил весь посёлок.

И никто не мог сказать, что именно.

От неё осталась куча. Не туша — куча: бесформенное, вывернутое наизнанку, вперемешку с той жижей, которая была у неё вместо крови и которой к утру пропитало половину площади. Ни головы, ни конечностей, ни кожи — ничего, по чему можно было бы понять, с чем мы дрались.

Асгейр пришёл смотреть.

Он ходил вокруг кучи, приседал, трогал палкой и молчал — а потом выпрямился и коротко выругался.

Потом сказал:

— Стейн. Ты её успел хоть немного разглядеть?

— Успел.

— Выкладывай.

И я стал рассказывать то, что успел заметить и запомнить.

Я говорил, наверное, четверть часа, и говорил плохо.

Я не мог никак и ничего изучить. У меня не было ни сажня, ни дощечки, ни уж тем более времени. А сейчас нет и туши. У меня было только то, что я успел ухватить глазом за те секунды, что бежал и стоял перед самой тварью, — поэтому я всё время оговаривался: кажется, вроде бы, не поручусь.

Морда короткая и тупая, не такая, как у прежних. Клыки торчали наружу и росли снаружи рта — не из челюсти вниз, а прямо сквозь губу, если у неё была губа. Глаза по всей голове вразброс, не меньше двух десятков. Двигалась не рывками, как те, а прыжками, безостановочно, от человека к человеку. И — вот это я запомнил точно, потому что успел удивиться ещё в бою, — она была почти ровная.

— В смысле ровная? — спросил Асгейр.

— Обе стороны одинаковые. У прежних не так. У той, что мы с Кассием мерили, справа рёбер больше, чем слева, и правая сторона доставала хуже.

— А у этой?

— А у этой я не заметил разницы.

Асгейр помолчал.

— И что это значит? — спросил он.

— Не знаю, — сказал я.

Это была правда, и