Погрешность - Э. Шрайбер

Хельга, когда у неё открылись первые, две недели ходила с раскалывающейся головой и жаловалась, что свет режет, а звуки идут слишком громко.

Свенн говорил, что его тошнило от количества всего, что он вдруг стал замечать.

В них пошёл мир. Не сила — мир: свет, звук, запах, чужое дыхание за стеной, — всё разом и громче, чем человек привык вмещать. Этим они и захлёбывались, пока не научились не смотреть на всё сразу.

Так и должно быть. Так это у всех: открывается дверь, за ней стоит весь мир, и человек к нему постепенно привыкает.

Со мной было не так.

Со мной было так, будто в стене дома пробили дыру, и в дом пошло не «больше воздуха», а погода — вся, какая была снаружи.

Не то, к чему привыкают. То, от чего дом сначала выстывает, а потом рассыпается.

Я, разумеется, не думал этого тогда.

Тогда я успел подумать одну вещь.

Одну-единственную, очень короткую и очень глупую: «так вот оно как».

Шестнадцать лет.

Сто сорок шесть ночей на Плоском камне. Сто восемьдесят четыре пробы. Час на камне посреди трёхсот человек в середине лета, когда Астрид держала мою руку и говорила слова, которых я не запомнил.

Половина годовой доли с промысла, отданная за приезжего мастера, который сказал отцу: сундука нет.

Всё это — ради того, чтобы однажды почувствовать вот это.

И я почувствовал это на бегу, между четвёртым ударом сердца и пятым, не успев ни обрадоваться, ни испугаться, ни понять, и уж точно не выбрав ни времени, ни способа.

Мне понадобился ещё не один месяц, чтобы додумать эту мысль до конца.

Тогда я успел только: «так вот оно как».

Я добежал.

Я не помню последних шагов и не помню, как разворачивался.

Помню, что оказался на второй ступени, спиной к двери. Мать была позади меня, Хельга — позади матери, и я стоял между ними и тварью.

Она была в четырёх шагах.

Секунды кончились, и она возвращалась к тому, зачем шла, — и обнаружила, что перед дверью теперь стою я.

Я смотрел на неё снизу вверх.

У меня не было ничего. Нож остался в её голове.

Врат — если то, что во мне только что проломилось, вообще можно так называть — не было ещё четверть удара сердца назад. И что с ними делать, я не знал.

Я просто стоял.

Это всё, что я тогда сделал, и я не буду делать вид, что сделал больше.

Она смотрела на меня.

Не всеми своими глазами — я потом сообразил, что всеми глазами она смотреть, вероятно, и не умеет, — но теми, что сидели в передней части головы, где их было гуще всего. И в одном из них был мой нож.

Из него торчала рукоять.

Мне было шестнадцать лет, и я стоял в четырёх шагах от того, что подняло взрослого мужчину и швырнуло его сквозь кровлю, и у меня в голове в ту секунду не было ни расчёта, ни плана, ни страха.

Была одна тупая, совершенно бесполезная мысль.

Что если она пойдёт вперёд, то мать за моей спиной этого не увидит, потому что смотрит вправо, на кровлю.

И что это, пожалуй, к лучшему.

Она не успела.

Что произошло дальше, я видел с четырёх шагов, в упор, и до сих пор не могу это разложить на составляющие.

Она стояла — пытались держать одиннадцать человек, и делали это как могли.

А потом её не стало.

Не разорвало, не отбросило, не сожгло. Она сложилась.

Внутрь себя, вся сразу, без единого звука — вернее, звук был, но такой, какого не бывает: короткий глухой хлопок, будто где-то очень далеко закрыли очень тяжёлую дверь.

Тварь в четырнадцать шагов стала чем-то размером с бочку.

И только фонтан мерзкой жижи, что заменяла ей кровь, брызнул во все стороны дождём, а огромный бесформенный кусок того, что от неё осталось, упал на землю.

Её сложило со всех сторон разом и к середине. Так не бывает. Так бывает только тогда, когда что-то кладут под пресс, — но пресс при этом должен давить со всех сторон одновременно.

Разумеется, ничего подобного не было и быть не могло.

Я стоял в четырёх шагах и смотрел прямо на неё, и между ней и Кассием на краю площади не было ничего — ни дыма, ни свечения, ни воздуха, который бы дрогнул.

Просто в какой-то момент вокруг неё образовалось то, чему я тогда смог бы дать только одно описание: еле заметный мираж.

А затем мираж сжался — и четырнадцать шагов костей и шкуры этого не выдержали.

На площади стало тихо.

По-настоящему тихо — я такого не слышал ни до, ни после. Одиннадцать человек стояли с гарпунами, наставленными в пустоту, и не опускали их, потому что не понимали того, что уже можно.

Торкель первым сказал что-то вслух.

Я не разобрал его слов.

Об этом я забыл начисто — и забыл, судя по всему, не я один.

Одиннадцать человек стояли и смотрели в пустое место, где только что была огромная тварь, и никто из них первые несколько ударов сердца не оборачивался.

Двух других держали по краям площади те, кого поставили кольцом с вечера.

Держали давно и на пределе.

Когда крупной не стало, туда наконец пошли руки — Асгейр повёл семерых на левую, Торкель забрал четверых на правую, — и вот это было уже не то, что я видел весь вечер. Это была работа.

Обеих положили довольно быстро.

Я стоял на ступени и смотрел, как двадцать человек делают то, чего двенадцать не могли сделать с одной, — и сообразил простую вещь, которую надо было сообразить давно.

Люди были рассредоточены, а многие дрались с тварями впервые.

Твари вошли в посёлок не потому, что нам нечем было их встретить.

Они вошли потому, что мы разделились на три места. А часть прошла там, где мы не рассчитывали и не могли рассчитывать: никому не пришло в голову, что они могут просто обойти по скалам.

Я стоял на ступени и трясся.

Не от страха. Страх был раньше, а тогда его уже не осталось — вместо него было то, для чего у меня по-прежнему нет названия.

Меня трясло изнутри, мелко и ровно, как трясётся доска, которую пилят слишком быстро.

Я поднял руку и посмотрел на неё.

Она дрожала.

Я сжал кулак — дрожь прошла. Разжал —