Погрешность - Э. Шрайбер

На середине конька я оступился и поехал вниз по дёрну.

Остановился на самом карнизе, лёжа, вцепившись пальцами в мокрую траву, и лежал так, наверное, три удара сердца.

За эти три удара успел подумать очень отчётливую и очень бесполезную мысль.

Если я сейчас сорвусь, Свенн умрёт, потому что больше про эту поленницу никто не знает.

Потом подтянулся обратно.

Поленница внизу, в трёх локтях.

Я лёг на живот, свесился и стал разбирать её сверху.

Кладка была сухая, поленья лежали внахлёст, и Кассий был прав: верхний ряд поехал сам, стоило снять три полена. Я сбросил ещё пять и заорал вниз:

— Свенн! Назад! За поленницу!

Он не обернулся. Он не слышал — там, у входа в проход, шёл грохот от выламываемых камней.

Я сбросил полено ему на спину.

Вот тогда обернулся.

Он полез. С ребром, с одной рукой, по осыпающимся под ним поленьям — полез, и застрял на середине, и я схватил его за шиворот и тянул, и он ругался сквозь зубы так, как я не слышал ни от кого в жизни.

Он был тяжёлый.

Вот чего я не ожидал совсем.

Я думал про ширину прохода, про сухую кладку, про то, сколько поленьев снять. И ни разу не подумал о том, что взрослый мужчина весит как взрослый мужчина, а у меня нет ни врат, ни роста, ни силы.

Я тянул его, упершись коленями в дёрн, и дёрн полз.

— Ногу! — прохрипел я. — Ногу правее, там бревно!

Он нашёл. Оттолкнулся.

Мы вывалились во двор кузни оба.

Сколько всё это заняло, я не знаю. Знаю только, что когда мы падали, грохот у входа в проход уже прекратился.

Что делал в те секунды Кассий, я не видел.

Свенн видел — он стоял лицом туда — и потом, много позже, когда я всё-таки спросил, сказал так:

— Он подошёл к ней спереди. Шагов на пять. И стоял.

— И всё?

— И всё. Она перестала ломать стену и повернулась к нему.

— А потом?

— А потом ты мне на спину полено уронил, — сказал Свенн.

Больше он ничего не рассказал. Я думаю, он и не видел большего — он был занят тем, что лез.

Когда мы обежали склад с другой стороны, тварь была мертва.

Она лежала поперёк улицы, у самого угла кузни, и лежала неправильно.

Я видел за ту осень пять убитых тварей и знаю, как это выглядит: разрубленное, разорванное, с торчащими древками.

Эта была цела. На ней не было ни одной раны — ни пореза, ни пробоины, ничего, что оставляет железо.

У неё были вывернуты конечности.

Все четыре, в суставах, наружу — так, как выворачивает ветку, если гнуть её не туда и слишком быстро. Передние лежали под корпусом. Задние были задраны и завёрнуты за спину.

Ни один человек так не сделает. И никакое оружие так не сделает.

Рядом стояло человек пять.

Я знал троих: двое от Серого Паруса и Стурла с нижней улицы. Двое других были не наши, из тех, кто остался после Совета.

Они стояли вокруг неё и тяжело дышали. У одного была кровь на рукаве, у другого не было гарпуна — видимо, оставил в чём-то по дороге. Они смотрели на тварь, и по их лицам было видно, что они не понимают.

— Кто её взял? — спросил Свенн.

Никто не ответил сразу.

Потом Стурла сказал:

— Мы подошли, она уже лежала.

— Как лежала?

— Вот так и лежала.

Один из чужих сказал, ни к кому не обращаясь:

— Мы её били. Она не падала. Мы били её вчетвером, и она не падала, а потом просто...

Он не договорил и махнул рукой.

Я потом много раз слышал, как эту ночь рассказывают. У всех выходило по-разному, и почти во всех рассказах кто-нибудь сделал что-то решающее — и всякий раз это был кто-то другой.

К весне в посёлке сложилась общая версия: тварь у кузни завалили впятером, и хорошо завалили.

Кассий эту версию ни разу не подтвердил и ни разу не опроверг.

Самого его среди пятерых не было.

— А чужак где? — спросил Свенн.

Стурла мотнул головой вверх по улице.

— Туда пошёл. Сразу.

Мы пошли туда.

Свенн шёл медленно, держась за бок, и я шёл рядом, хотя мог бы быстрее.

Через полсотни шагов, у поворота к дому Ольгерда, лежала вторая.

Эта была ещё жива.

Вокруг неё стояло человек десять и добивали её гарпунами и топорами, и делали это спокойно и без спешки, потому что она не двигалась.

Точнее — двигалась только передом.

Задние конечности у неё были вывернуты в суставах — обе, наружу, точно так же, как у той, что лежала у кузни.

Она тянулась вперёд передними и ползла, скребя брюхом по камню, и не могла ни встать, ни развернуться.

Я остановился и смотрел на это, наверное, десять ударов сердца.

— Кто её так? — спросил Свенн у ближнего.

— Никто, — сказал тот, не оборачиваясь. — Она сама.

— Как сама?

— Так. Шла и упала. — Он ударил ещё раз. — Ноги подломились, и всё. Мы подошли, а она уже такая.

Свенн посмотрел на меня.

Я ничего ему не сказал.

Кассий вывернул из переулка шагах в десяти впереди.

Не сверху и не снизу — сбоку, из прохода между дворами, куда мы даже не смотрели.

— Наверх, — сказал он вместо приветствия. — Быстро.

И пошёл, не дожидаясь ответа, так что говорить пришлось на ходу.

С ним всё было в порядке.

Вот это, если честно, и было самым странным за ту ночь: с ним всё было в порядке. Ни крови, ни грязи, ни разорванной одежды.

— Где ты был? — спросил Свенн, догоняя.

— У склада. Их прижали к воротам. Восемь человек и одна.

— И?

— И теперь семь человек и одна, — сказал Кассий, не сбавляя. — Одного всё-таки достали. Я не успел.

Он сказал это буднично, и в этой будничности впервые за всё время, что я его знал, было слышно что-то похожее на злость.

— А ты им чем помог? — спросил Свенн.

— Показал, куда бить.

— Ты?

— Я. Я видел таких раньше.