Погрешность - Э. Шрайбер

— И что? — спросил кто-то. — Она перелезет.

— Перелезет, — согласился я. — Всем корпусом. Задирая перед и опуская зад. И на это ей понадобится около двенадцати ударов сердца, в течение которых она будет стоять на месте и не сможет ни рвануться, ни сместиться.

Я поднял глаза.

— Торкель кладёт гарпун с восьми шагов. Двенадцать ударов сердца — это восемь гарпунов, если стоят четверо. Стоять там могут Торкель, Асгейр, Хаук от Серого Паруса и Ольгерд.

Ольгерд, стоявший у самых дверей, вздрогнул и оглянулся, как будто позвали не его.

— Работы на полтора дня, — сказал я. — Шестеро с лопатами и топорами. Материала не надо, надо только ломать.

Я свернул дощечки.

— Вот всё, что я умею, — сказал я. — Больше у меня ничего нет.

Асгейр встал раньше, чем кто-либо успел ответить.

— Насыпь дрянь, — сказал он. — Это я подтверждаю. Он мне про неё говорил два года назад, я не сделал. Виноват.

Он сел.

Больше он ничего не сказал, и этого хватило.

Дальше заговорил Бродир.

— Я против платы кровью, — сказал он. — Я это уже говорил у себя во дворе и повторю здесь, при всех, чтобы потом не пересказывали.

Он говорил в свою обычную половину силы.

— Гуннар в своём праве, и я его понимаю, — сказал он. — У меня в этот раз тоже двое. Но я скажу так: обычай складывали в те времена, когда клан не умел ничего другого. А мы сегодня выслушали приезжего, который назвал место, где можно проверить, и мальчишку, который принёс план обороны южной тропы. Это больше, чем было у наших дедов. И если, имея это, мы всё равно пойдём вязать мальчишку на камни, то мы не обычай соблюдаем, а от страха прячемся.

Он сел.

По площади прошёл гул одобрения.

Я стоял на пороге и очень отчётливо понимал две вещи.

Первая: он только что спас мне жизнь, и говорил при этом правду, и говорил хорошо.

Вторая: он сделал это так, что теперь весь посёлок будет помнить, кто заступился за сына Хальвара, — и что Хальвар при этом не сказал ещё ни слова.

Отец встал последним.

Он говорил недолго.

— Я не буду спорить с Гуннаром, — сказал он. — У него горе, и я тридцать лет знаю его дом. Я скажу одно, и повторять не стану.

Он обвёл длинный дом взглядом.

— Сына я не отдам.

Тишина.

— Не потому, что он мой, — сказал отец. — То есть и потому тоже, я не буду врать. Но не только. Если сегодня решат, что можно вязать человека на камни за то, что ему не открылись врата, — то завтра этого человека найдут в любом доме. У нас в каждом втором дворе есть кто-нибудь, у кого что-нибудь не заладилось. И через десять лет в этом доме будут решать, кого отдать морем, каждый раз, когда сдохнет рыба.

Он помолчал.

— Я не отдам сына, — сказал он. — Если Совет решит иначе, я пойду вместо него. Я старше, я тяжелее, и если морю нужен кто-то из нашего дома, пусть берёт того, кто в этом доме отвечает.

Мать не издала ни звука.

Я потом об этом думал очень долго.

Она стояла рядом, не шевельнувшись, и по лицу у неё нельзя было прочесть ничего. А я стоял и понимал, что она знала.

Знала заранее, что он это скажет. И, скорее всего, они говорили об этом ночью, и она его не отговорила.

Хельга взяла меня за локоть здоровой рукой.

Сжала так, что завтра на локте останутся следы от пальцев.

Астрид дала им поговорить ещё с полчаса, а потом встала.

— Плата кровью, — сказала она. — Я в этом доме тридцать четыре года. Скажу, что знаю.

Она оперлась на палку обеими руками.

— Мой дед помнил, как её брали. Он рассказывал один раз, при мне, когда мне было девять. Больше не рассказывал никогда, и я его больше не просила.

Она обвела дом взглядом.

— Взяли тогда мальчика. Не такого, как этот, — совсем маленького, лет семи. У него, говорят, глаза были разного цвета, и в тот год пропало три лодки. Его оставили на лудах.

Пауза.

— Утром его не нашли. Ни живого, ни мёртвого. И лодки в тот год больше не пропадали, потому что зима встала рано и никто не выходил.

Она опустила голову.

— Вот и весь обычай, — сказала Астрид. — Дальше решайте сами, а я скажу, как считаю. Я считаю, что мы за один месяц потеряли десять человек, и что нам сегодня очень хочется сделать хоть что-нибудь. Понимаю. Сама хочу.

Она подняла палку и стукнула ею об пол.

— Только «сделать хоть что-нибудь» и «сделать дело» — это разные вещи, — сказала она. — Мальчик принёс дело. Насыпь и четверо с гарпунами — это дело, его можно начать завтра утром. А камни на лудах — это чтобы нам легче спалось.

Она села.

— Кто за плату кровью?

Подняли руки шестеро.

Я считал. Шестеро из шестидесяти с чем-то.

Гуннар руку не поднял.

Я смотрел на него и ничего не понимал, и он, кажется, это увидел, потому что потом, уже когда расходились, подошёл ко мне сам.

— Я просил рассмотреть, — сказал он. — Рассмотрели. Дальше не моё дело.

— Вы могли поднять.

— Мог. — Гуннар потёр шею. — Я, пока сидел, слушал про твою насыпь.

— И?

— И у меня теперь есть куда пойти завтра утром, — сказал он. — Я тебе, парень, ничего не должен и прощения просить не буду, я всё сделал по правилам. Но с лопатой приду.

Он ушёл.

Шестеро из шестидесяти.

Я шёл домой и пересчитывал это число всю дорогу, потому что не считать не умею, и всякий раз выходило по-разному.

Один раз выходило, что это мало. Девять из десяти сказали «нет» — по любому счёту это победа, и с таким перевесом обычай не возьмут ни завтра, ни через месяц.

Другой раз выходило, что шестеро взрослых людей, которых я знаю по именам, сегодня подняли руку за то, чтобы отвести меня на луды и уйти.

Оба