Погрешность - Э. Шрайбер

Отец вошёл внутрь. Мать осталась на площади со мной — не сказала ни слова, просто встала рядом и не отходила.

Хельга пришла тоже.

Ей было нельзя вставать. Она встала, дошла сама, с рукой, притянутой к телу, бледная так, что Уна, увидев её у площади, сказала вслух что-то короткое и злое.

— Ты что творишь, — сказал я.

— Стою, — ответила Хельга.

И встала слева от меня, со стороны здоровой руки.

Гуннар говорил первым.

Он говорил так же, как у колодца, — медленно, не повышая голоса, и это работало сильнее любого крика.

Он рассказал про брата. Как нашли, где нашли, в каком виде. Как хоронили. Сказал, что у него нет ни к кому вражды и что он не обвиняет, а просит рассмотреть.

Потом сказал:

— Я знаю, что говорят про обычай. Что он старый и что его давно не брали. Ну так и такого лета давно не было. — Он оглядел дом. — Я прошу рассмотреть, а не решить. Решать вам.

И сел.

Это было очень честно, и от этого стало только хуже, потому что честного человека невозможно опровергнуть — с ним можно только не согласиться.

Вторым говорил Скьольд.

Это был тот самый сменщик Геста, о котором Хельга сказала, что стыд всегда куда-нибудь идёт.

Он говорил не так, как Гуннар. Он говорил быстро, громко и всё время как будто оправдывался, хотя его никто ни в чём не обвинял.

— Я скажу, — начал он. — Я, может, не старейшина, но я на линии стоял. Я знаю, как оно там.

Дальше он говорил долго и в основном не по делу. Что линию развалили. Что смены путают. Что на второй вышке в ту ночь не было никого.

Всё это была чистая правда, которую половина дома уже слышала от Асгейра.

А потом он сказал:

— Гест умер потому, что пошёл сам. А почему он пошёл сам? Потому что до него не докричались. А почему не докричались? Потому что весь этот месяц у нас всё идёт наперекосяк!

И вот тут, добравшись до места, где надо было объяснить, почему всё идёт наперекосяк, он остановился, набрал воздуха и сказал:

— С середины лета.

Больше он ничего не добавил.

Ему и не надо было.

Я стоял на пороге и смотрел на человека, который две недели ходил без вахты и без доли, потому что старик не захотел уходить с поста. А потом старик умер героем.

Хельга разобрала его быстрее и точнее, чем я разобрал бы за месяц.

Он не желал мне зла. Он просто нёс тяжесть, которую надо было куда-то положить, и клал её туда, куда указывал весь посёлок.

Он сел, красный и злой на самого себя.

Кассий говорил третьим, после кого-то из старейшин.

Его слушали настороженно. Он это знал и потому начал не с себя.

— Я не буду говорить, виноват мальчик или нет, — сказал он. — Я не здешний, моё слово в этом ничего не весит, и я это понимаю не хуже вас. Я скажу другое.

Он раскрыл тубус и достал несколько листов — плотной желтоватой бумаги, исписанных мелко и с двух сторон. Не дощечки. Бумага, привезённая издалека и исписанная задолго до того, как он сюда пришёл.

— Двадцать два года назад я видел такую же тварь, — сказал он. — На юге, в другом море, за тысячу вёрст отсюда. Одиннадцать лет назад — вторую, уже в другом месте. Ту, что вы убили на причале, я мерил вместе с вашим Асгейром и с этим мальчиком. Это одно и то же существо, тот же костяк, та же кожа заплатами, та же серая труха внутри кости.

По дому прошёл шорох.

— Двадцать два года назад, — повторил Кассий. — Мальчику сейчас шестнадцать.

Он подождал, пока это уляжется.

— Я знаю, что это не доказательство, — сказал он. — Вы меня видите семнадцатый день и не обязаны верить мне на слово. Поэтому я говорю не «поверьте», а «проверьте». Место называется Сеймара, это южный берег Солана. Там про ту тварь помнят, там есть люди и есть записи. Пошлите с торговым обозом весной — вам ответят.

— Весной, — сказал кто-то из дома.

— Весной, — согласился Кассий. — Я знаю, что вам решать сегодня. Я просто говорю, что то, что я сказал, можно проверить, а то, что говорят про даты, — нельзя.

И сел.

Он не переубедил их.

Я видел по лицам: половина слушала внимательно, четверть кивала, и всё равно это было не то, что нужно. Он дал им проверяемое утверждение, а им нужно было решение сегодня к вечеру.

Тогда я вышел вперёд.

Отец не запрещал мне говорить в этот раз. Мы вообще об этом не разговаривали — ни вчера, ни утром. Думаю, он не мог заставить себя произнести вслух ни «молчи», ни «говори».

Я подошёл к дверям и остановился на пороге, потому что внутрь мне было нельзя, а с порога слышно и там и там.

— Меня зовут Стейн, сын Хальвара, — сказал я. — Я не буду говорить, виноват я или нет. Мне всё равно никто не поверит.

В доме стало тихо.

— Я скажу про то, что умею.

И развернул дощечки.

Я говорил, наверное, четверть часа.

Про то, что тварь не отталкивается и не переносит вес — я мерил её два часа и видел на причале, — и поэтому ей всё равно, какой под ней грунт: галечник, камень, крутизна. По любому склону она пройдёт.

Но у неё есть длина, семь шагов и три четверти, и ширина, три с половиной локтя в плечах.

И поэтому узкое место остаётся для неё узким.

Про то, что в первый раз мы держали причал и она пришла на причал. А во второй они обошли причал и пошли берегом, потому что берег мы не держали.

И про то, что у посёлка всего три спуска к воде и все три можно закрыть.

Про южную тропу, четырнадцать шагов ширины, единственную, где закрыть нечем.

Про насыпь над промоиной, которую я два года назад просил перебрать и которую не перебрали.

— Её надо не чинить, — сказал я. — Её